— Слава богу.
— Что слава богу?
— Что это не от вас, уважаемый, зависит.
— Не понимаю ваших намеков.
— Тем лучше. У вас есть ключ от второго этажа?
— Он у пани Калины. Вас удивляет, что нет картины?
Он обратил внимание на светлый прямоугольник на стене. Много лет на этом месте висела картина, чудовищная мазня, изображающая похороны лесника: за гробом кабан нес крест, олень в виде ангела нес хоругвь, лиса тащила требник, а целый табун всякого зверья и птицы провожал в последний путь лесника, вся картина была выполнена гуталином, помидорами и ультрамарином. Итак, это была жуткая мазня, но и в таких полотнах бывает иногда что-то трогательное; и сейчас, когда картины не стало, она казалась здесь просто необходимой, и Борису было больно, что ее нет на стене. Это безошибочно почувствовал Лель.
— Пани Калина продала ее на адвоката. Кто-то из управления, кажется инспектор, облюбовал себе эту картину и, кажется, хорошо заплатил.
Значит, Калина продала картину, ей не хватило денег, вырученных за черешню, которую она, должно быть, продала, как это делал ежегодно Матеуш, адвокат не мог столько стоить, и она, наконец, могла продать что-нибудь другое. Глухарь на картине походил на святого духа в образе голубки, а кабан с крестом почти ничем не отличался от свиньи, только был сильно намазан гуталином, но картина в целом была феноменальна, без нее стена напоминает физиономию с выбитым глазом или однорукого человека…
— Вы ведь можете написать такую же, правда?
Какой милый этот Лель, помощник лесничего, выступающий в роли его заместителя, вот он уже делает заказ художнику и, наверное, представляет, как Борис размахивает кистью, а может, он прав, может, стоит попробовать восстановить эти похороны. Жаль, что все нужное для работы он оставил в городе; интересно, Матеуш поймет, что это другая картина, наверное, поймет, такую мазню воспроизвести — это вам не фунт изюму, да еще по памяти.
— А вот и пани Калина идет.
Мелькнула ее яркая полосатая юбка, и тут же в сенях послышались шаги, стук в дверь. Борис одернул левой рукой пиджак.
— Войдите, — сказал он.
— Это ты? — удивилась Калина. — Добрый день тебе. — Она всегда так говорила: «добрый день тебе, добрый вечер тебе». — Как поживаешь, Борис?
Он протянул левую руку и увидел, как передернулось ее лицо, только ли от удивления или от жалости, отвращения? Она ничего не сказала, неловко, смущаясь, пожала протянутую левую руку Бориса, а потом с любопытством посмотрела в глаза, в ее взгляде был вопрос, но он не ответил.
— Зачем ты продала эту картину?
— Ах, эту? На адвоката. Мне за нее хорошо заплатили. Я думала, ты напишешь такую же, не знала, что…
— Ничего, ничего. Я могу писать левой рукой. Я ведь левша. Ты забыла?
Она опять посмотрела ему в глаза, на этот раз недоверчиво, желая понять, шутит он или говорит серьезно, она приветливо улыбнулась, в ее улыбке была какая-то надежда или радость оттого, что с Борисом не так уж плохо; улыбка делала ее всегда привлекательной, сегодня же она была прекрасна, и в ее красоте не было и тени того классического высокомерия, отчужденности, которые присущи всему прекрасному; Калина была полна теплого блеска, живая, осязаемая всеми чувствами, приветливая, и Борис с удивлением всматривался в ее лицо, такое непохожее на то, которое он знал прежде, которое помнил и столько раз писал; в ней всегда было что-то соблазнительное и словно дикое, страстность и затаенность, легкая грусть, переменчивое выражение лица и динамичные движения, но все это было лишь его собственным восприятием ее, Калины, темой, объектом его фантазии, предметом интереса; сейчас он понял, и ему стало неловко, как всегда при осознании своей ошибки; молчание затянулось, нужно было что-то сказать.
— Ты мне нравишься, Калина, всегда нравишься.
Это было самое нелепое из всего, что он мог сказать; это была правда и неправда одновременно, это надо было выразить иначе; волнение, которое переполняло его минуту назад, облеченное в слова, превратилось в банальное ухаживание; и он только подумал, как трудно бывает словами выразить то, что тебе хочется.
— Я увидела машину, вот и пришла. Ты здесь долго пробудешь?
— Не знаю.
— Я принесла ключ от второго этажа.
— Правильно сделала, Калина.
Она перенесла его вещи с веранды в комнату наверху, он хотел помочь ей, но она не разрешила.
— Ты не работник, во всяком случае сейчас. Пока не поправишься. Я вижу, ты привез ружье, кабанов здесь теперь очень много.
— Посиди со мной, Калина.
— Да у меня дома дела.