своих протяжных дум.
Не сгинуть,
не пропасть,
растерзанным на треть.
И низко-низко пасть,
что б высоко взлететь.
:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::
КНЯЖНА
Крепки крепостные ворота и глыбы гранитные - в рост.
Коль скоро посадят кого-то,
то выход один: на погост.
Здесь узники чахнут и верят в скончаемость горя и тьмы.
И дремлет тюремщик-тетеря в незыблемом мраке тюрьмы.
Княжна Тараканова к двери:
- Тюремщик,
ну, что ты там сиднем сидишь?
Мне было виденье -
грядёт наводненье,
я вижу нашествие крыс!
Тюремщик лениво прошамкал:
- Иди ты, гляди ты, кака волхова!
смахнул таракана на пол, -
зараза, ан тоже живёт однова...
Едва по задворкам забористый ветер
завыл, отпевая живых,
тюремщик очнулся, тюремщик приметил:
острог непривычен и тих.
И лихо не бродит в глубоких подвалах,
не лязгают стражи штыки,
и крысы не хрюкают в драках и сварах,
лишь бури безумной шаги
к стене подбираются
ближе и ближе,
лишь где-то запела вода... И снова из камеры слышится:
- Вижу – грядёт наводненье. Беда!
- Вот ведьма, накликала всёжа-ки бурю,
так жди - дожидайся беды, -
и он, озабоченно брови нахмуря,
по лестнице вверх - от воды.
А вон и подвальные рыжие твари хвостами метут ступеня.
Хоть то на потопе,
хоть то на пожаре -
бегут от воды и огня.
Княжна Тараканова к двери:
- Тюремщик, тюремщик, открой! А по полу, зубы ощеря,
крысиный испуганный рой.
Она на лежанку, вода подступает,
а крысы ползут и ползут,
и - к ней разъярённой оскаленной стаей...
- О, Боже, меня не спасут!
О, Боже, не мало ли я нагрешила
за этот терновый венец?
Её оставляют последние силы,
никто не поможет... конец...
И вдруг прошептала:
- Тюремщик-Малюта,
во храме за мя помолись.
Я слышу в последние эти минуты
другой отвратительный писк.
Я вижу в России нашествие смуты,
нашествие смуты и крыс.
::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::
Два зеркала.
Сияние свечи.
И, словно маятник, от одного к другому
блуждает мальчик - мотыльком в ночи.
Блуждает светом солнечным по дому.
Он не от мира грешного рождён.
Он между двух мгновений -
гений света,
но он навеки ночью осуждён
на схиму одинокого поэта.
От зеркала в минувшее полёт
до зеркала в грядущее,
земное.
Взлёт и падение,
падение и взлёт.
Лишь пустота змеится за спиною.
Два зеркала.
Чадящая свеча.
И, словно маятник, от одного к другому
калека, колотушкою стуча,
блуждает по заброшенному дому.
::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::
Опять запамятовал век
кого распял, кого вознёс.
И только смех,
и только снег
из-под колёс, из-под колёс.
Опять судачим впопыхах,
и всяк грядущему судья.
И только смех,
и только страх
небытия, небытия.
Опять вчерашний день багров.
И на отзывчивость скупы
где только смех, где только рёв
толпы,
толпы,
толпы,
толпы.
:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::
ПРОРУБЬ УНИЧТОЖАЮЩЕМУ РОССИЮ
Казимиру Малевичу, коменданту Кремля
Чёрная прорубь -
чёрный квадрат,
графика льда и покоя.
Чёрная прорезь
кованых врат
в рай,
где ни сна, ни покоя.
Чёрная пропасть,
голая грудь
влажно мерцающей ртути.
Разовый пропуск
в самую суть
чёрной космической сути.
В ней отраженья жизни резки,
но перевёрнуты часто...
Чёрная рана
белой реки -
русская правда контраста.
::::::::::::::::::::::::::::::::::::
Я помню эти комнаты пустые:
сквозняк,
какой-то люд,
какой-то хлам.
И самые беспомощные, злые
мои стихи ходили по рукам.
Читали их убогие калеки,
бесстрастные, как тень небытия.
И от беды мои слипались веки,
и с ног сбивала воздуха струя.
И я хрипел им голосом осевшим,
что переправлю строчки набело...
Но кто-то глянул глазом запотевшим:
- Твоё на правку время истекло.
::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::
Я с тобой обязан быть счастливым,
даже если кони понесли
и по их запутавшимся гривам
хлещет тень погубленной земли.
Я в тебя обязан быть влюблённым,
потому что искренность свою
раздарила ты московским клёнам
у зелёной ночи на краю.
Я с тобой обязан быть поэтом...
Но услышал истину строки:
- Господи, ещё один «с приветом»,
для чего мне эти... чудаки?
:::::::::::::::::::::::::::::::::::::
Два века мне отмерено,
отмерено из небыли.
Не ты впотьмах потеряна,
а та, которой не было.
И не с тобой под пятницу
пойду я в храм на исповедь,
а с той, которой пьяницы
стихи читают издавна.
Но ведь не зря из небыли
вдруг возникает истина