и та, которой не было,
меня целует истово.
::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::
Такими высокими сны оставались,
как сосны в давно истреблённом бору.
Такими весомыми мысли казались,
как мощные лбы валунов на юру.
И на опрокинутых изображеньях
прудов
отпечатался сон тишины.
И листья
в своих отрешённых скольженьях
стремятся попасть в невесомые сны.
Но заключены в искривлённые рамы
все сны
превратились навек в зеркала,
где мир в опадающих хлопьях тумана,
где ангела ведьма в постель зазвала.
::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::
Мы отвечаем за любимых,
за всех, разбуженных в ночи,
за всех, отчаянно ранимых
холодным пламенем свечи.
Молчи.
Не надо обещаний.
Мир и без этого жесток.
Истёк огнём на кровлях зданий
однажды сорванный цветок.
Листок кленового заката
своё падение вершил.
Я рвал с деревьев то, что свято
и святотатство совершил.
И холод, холод по ладони
той, что со мною - не моя.
А ей -
исхлёстанные кони.
А мне -
пустая полынья.
:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::
Темь на платформе.
Ни огонька.
Фырканье не загоревшейся спички.
Непостоянные облака
дрёмы
в постылой до слёз электричке.
Росчерк ещё не рождённой строки
птицей ночною в окне обернулся.
И померещилось:
кто-то щеки
нежно,
неверно,
нервно
коснулся.
Чей это голос -
чужой ли, родной -
памяти сонной листает странички?..
Но никого в темноте за спиной
и никого за хвостом электрички.
:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::
Светофор догорел.
Светом фар по глазам.
Я опять не успел
в чудный храм к образам.
Я совсем не хотел
быть у Бога чужим.
Светофор догорел,
а над фарами дым.
Светофор догорел.
Почему - не узнать.
Я, как жид обрусел,
матерясь в Богомать.
В чудном храме свеча
да помоев ушат...
Ах, зачем я сплеча,
если нечем дышать?
::::::::::::::::::::::::::::::::::::::
Поэт живёт в невыдуманном мире
добра и чести,
чести и добра!
Когда гуляют тени по квартире,
ещё не отгоревшего вчера.
Когда ещё не наступило завтра,
но всё уже судьбой предрешено.
И мысли новых
Гегеля и Сартра
пьянят народ, как старое вино.
И речи новых
рвущихся и рвущих
сливаются в полуголодный рык.
И нет уже ни спившихся, ни пьющих,
как нет уже ни храмов, ни вериг.
И лишь поэт в невыдуманном мире
добра и чести,
чести и добра,
последней музой брошенный в квартире,
где холодно с утра и до утра.
:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::
Вцепляюсь продрогшей рукой
в продрогшее за ночь пространство
и слышу:
вдали за рекой,
как будто бы звуки романса.
Как будто бы чью-то мольбу
уже превратили в потеху -
весёлой звездою во лбу
сверкает зелёное эхо.
Великой вселенской судьбы
поэту, поверьте, не надо.
Но как мы бываем слабы
в ночи посреди звездопада.
И, может быть, там за рекой
поэт,
обалдевший от пьянства,
вцепился продрогшей рукой
в продрогшее за ночь пространство.
:::::::::::::::::::::::::::::::::::::
Что тебе пожелать, милая?
Пожелай ты себе - милого.
Пожелай ты себе - главного.
Только что же у нас главное?
А вопросы опять просятся.
За вопросы с тебя спросится.
В храме краденый дух ладана,
а за храмом торга сладили.
Нынче я обряжён в беглого:
в красном снеге следа белого
не видать.
Пропадай пропадом
голова моя - с кем пропита?
Ай, подтягивай мне странную -
не застольную - застаканную.
Что тебе пожелать, милая?
Не ходи, не люби мытаря.
:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::
Не обращай меня сейчас
в свою языческую веру.
И день, и снег сегодня серый –
предупреждением для нас.
Опять метель всему виной,
но даже в эту стынь и стужу
она останется снаружи,
не привечаемая мной.
Не для тебя она метёт,
но ты прислушайся, послушай:
ведь и мою больную душу
распял оконный переплёт.
И не люби меня сейчас -
у нашей книги нет названья,
и лишь одни воспоминанья
играют, как в игрушки, в нас.
:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::
ОТСТУПНИЦА
Она за снежной белою стеной,
она за тихо гаснущей лампадой,
она за волчьим воем под луной
укрылась от меня.
Наверно, надо
мне было удержать её, но как?
Тревожным жестом,
словом
или взглядом?
И чародейский круг, и соломонов знак
исходят криком:
- Надо было!
Надо!
Не запевает кумару* она,
не ищет тирлича** под новолунье.
Сказала лишь:
- Тебе я не жена
и не хочу, как прежде, быть колдуньей.
И жёлтым глазом - глазом горбуна,
украденным у осени в похмелье,