Когда продажи и продажи,
а мы ловили миражи,
и деньги были всем, как сажа.
А мы ловили ветер с гор
и равнодушие востока
считали просто за позор.
И что теперь по воле рока?
Строка уходит в пустоту,
мой стих уже никто не слышит.
Не «ту» искали мы мечту,
про «ту» никто уже не пишет.
Живёшь без совести, как вор:
бумажки, ложь и обещанья
сложились в вечный приговор
и бесконечные страданья.
Не то, не так и не туда –
зачем живём? – никто не знает.
Лишь Вифлеемская звезда
от возмущенья догорает.
От рая край купили те,
кому он попросту не нужен,
а остальные в пустоте
бредут по вылинявшим лужам.
Натужно тенькает комар,
ему не будет утешенья –
бескровный мир…
Конец.
Кошмар!
От Бога нет благословенья!
Смешное скопище калек,
ты пожинаешь, что посеял.
А что ты хочешь, человек?
Ты продал душу иудеям.
:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::
Не могу я вспомнить то, что было,
вспоминаю то, что не пришло.
Мечутся расхристанные силы,
будто бабки-ёжки помело.
Не светло, не сумеречно даже,
лишь туманы, изморось и мрак.
Небосвод, испачкавшийся сажей,
привлекает звёздами зевак.
Как же так?
Всё скомкано и смято,
Новый год навряд ли к нам придёт.
Мы не сберегаем то, что свято,
получаем жизнь наоборот.
А в наобороте всё не чисто,
всё не так, всё хочется вернуть
в руки Богородицы Пречистой
и в глаза ей тихо заглянуть.
Может, с Богом снова к нам вернётся
совесть и ответственность, и честь.
Ёлочка тогда нам улыбнётся,
ангел принесёт Благую весть.
::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::
Снежинка упала в ладошку,
И кончился времени бег.
Мы любим и лжём понарошку,
Как сотни духовных калек.
Но верим, что жизнь необычна,
Что кто-то исполнит мечту,
Ведь истина всё же первична
И дух победит пустоту.
:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::
Зима. Рождественский сочельник.
Доволен дьявол от смертей.
А за окошком снежный пчельник,
всё заметает вьюговей.
Весь Петербург – сплошная пробка,
в толпе гнездится суета.
Лишь чей-то голос крайне робко
напомнил, что была мечта.
Какая тут мечта, простите,
когда в Кремле одни враги?
Народец мыслит о корыте
под покрывалами пурги.
И, как спасение, с экрана
течёт словесная лапша.
Она любезна для баранов,
что смотрят телек, не дыша.
Кружится снег и ослепляет,
как в драме Пушкина «Метель».
Россия тихо умирает –
такая, братцы, канитель.
А что нам делать?
Кто ответит?
Ведь даже Бог пока молчит.
Ответ найти помогут дети,
как пламя маленькой свечи.
:::::::::::::::::::::::::::::::::::
Степь – мои гусли. Ковыльные струны
ветер пытается враз натянуть.
Степь – наша воля, с нею мы юны,
только про верность степи не забудь.
Ртуть по ночному рассыпалась небу.
В небыли не были мы, а зачем?
Месим пространство, как тесто для хлеба,
не принимая земных теорем.
Белая зимняя непогодь снова
напоминает, куда нам идти.
Снежная шуба – для мира обнова,
станет началом другого пути.
Если весной ты не сможешь родиться
в новом обличье на новой земле,
значит, не надо ветрам суетиться,
перебирая аккорд в ковыле.
Любо, не любо ли, братцы, скажите
жить, наблюдая кончину страны?
Сдулся как шарик народ, извините,
и все устои в сугроб сметены.
::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::
Кончина света так досадна.
И окровавленный закат
вдруг облизнулся плотоядно,
сверкнув рубином в сто карат.
В парад планет не досчитались
мы Фаэтона с Нибиру,
и одинокими остались
на звёздном сказочном пиру.
Но, говорят, они вернутся
и встанут в строй с исходом дня.
И нам, как прежде, улыбнутся
улыбкой звёздного огня.
::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::
Что-то ворон прокричал
и залаяла собака.
Ночь – начало всех начал,
нулевой фундамент мрака….
Как под небом горячо!..
Степь на солнце серебрится.
Ворон чёрный на плечо
по-хозяйски мне садится.
Но ведь я ещё живой –
слышу, вижу, ощущаю!..
Кыш, пернатый! Я не твой…
Только ворон не взлетает.
Зорко косит на меня,
метит клюнуть в глаз, собака.
Боже! Дай ещё огня!
Ты же спас меня от мрака.
Значит, нужен я тебе?
Значит, что-то не доделал?
Снова лай собачий…
Где!?
Где спасение для тела?
Хищник взвился надо мной.
Бог спасёт, и Бог направит…
Я казак ещё живой
и надежда не оставит.
:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::
Дни копытят по ухабам,
словно кони под набат.
И тоскливо смотрят бабы
в окровавленный закат.