гений света,
но он навеки ночью осуждён
на схиму одинокого поэта.
От зеркала в минувшее полёт
до зеркала в грядущее,
земное.
Взлёт и падение,
падение и взлёт.
Лишь пустота змеится за спиною.
Два зеркала.
Чадящая свеча.
И, словно маятник, от одного к другому
калека, колотушкою стуча,
блуждает по заброшенному дому.
:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::
Опять запамятовал век
кого распял, кого вознёс.
И только смех,
и только снег
из-под колёс, из-под колёс.
Опять судачим впопыхах,
и всяк грядущему судья.
И только смех,
и только страх
небытия, небытия.
Опять вчерашний день багров.
И на отзывчивость скупы
где только смех, где только рёв
толпы,
толпы,
толпы,
толпы.
:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::
ПРОРУБЬ УНИЧТОЖАЮЩЕМУ РОССИЮ
Казимиру Малевичу, коменданту Кремля
Чёрная прорубь -
чёрный квадрат,
графика льда и покоя.
Чёрная прорезь
кованых врат
в рай,
где ни сна, ни покоя.
Чёрная пропасть,
голая грудь
влажно мерцающей ртути.
Разовый пропуск
в самую суть
чёрной космической сути.
В ней отраженья жизни резки,
но перевёрнуты часто...
Чёрная рана
белой реки -
русская правда контраста.
::::::::::::::::::::::::::::::::::::
Я помню эти комнаты пустые:
сквозняк,
какой-то люд,
какой-то хлам.
И самые беспомощные, злые
мои стихи ходили по рукам.
Читали их убогие калеки,
бесстрастные, как тень небытия.
И от беды мои слипались веки,
и с ног сбивала воздуха струя.
И я хрипел им голосом осевшим,
что переправлю строчки набело...
Но кто-то глянул глазом запотевшим:
- Твоё на правку время истекло.
::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::
Я с тобой обязан быть счастливым,
даже если кони понесли
и по их запутавшимся гривам
хлещет тень погубленной земли.
Я в тебя обязан быть влюблённым,
потому что искренность свою
раздарила ты московским клёнам
у зелёной ночи на краю.
Я с тобой обязан быть поэтом...
Но услышал истину строки:
- Господи, ещё один «с приветом»,
для чего мне эти... чудаки?
:::::::::::::::::::::::::::::::::::::
Два века мне отмерено,
отмерено из небыли.
Не ты впотьмах потеряна,
а та, которой не было.
И не с тобой под пятницу
пойду я в храм на исповедь,
а с той, которой пьяницы
стихи читают издавна.
Но ведь не зря из небыли
вдруг возникает истина
и та, которой не было,
меня целует истово.
::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::
Такими высокими сны оставались,
как сосны в давно истреблённом бору.
Такими весомыми мысли казались,
как мощные лбы валунов на юру.
И на опрокинутых изображеньях
прудов
отпечатался сон тишины.
И листья
в своих отрешённых скольженьях
стремятся попасть в невесомые сны.
Но заключены в искривлённые рамы
все сны
превратились навек в зеркала,
где мир в опадающих хлопьях тумана,
где ангела ведьма в постель зазвала.
::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::
Мы отвечаем за любимых,
за всех, разбуженных в ночи,
за всех, отчаянно ранимых
холодным пламенем свечи.
Молчи.
Не надо обещаний.
Мир и без этого жесток.
Истёк огнём на кровлях зданий
однажды сорванный цветок.
Листок кленового заката
своё падение вершил.
Я рвал с деревьев то, что свято
и святотатство совершил.
И холод, холод по ладони
той, что со мною - не моя.
А ей -
исхлёстанные кони.
А мне -
пустая полынья.
:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::
Темь на платформе.
Ни огонька.
Фырканье не загоревшейся спички.
Непостоянные облака
дрёмы
в постылой до слёз электричке.
Росчерк ещё не рождённой строки
птицей ночною в окне обернулся.
И померещилось:
кто-то щеки
нежно,
неверно,
нервно
коснулся.
Чей это голос -
чужой ли, родной -
памяти сонной листает странички?..
Но никого в темноте за спиной
и никого за хвостом электрички.
:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::
Светофор догорел.
Светом фар по глазам.
Я опять не успел
в чудный храм к образам.
Я совсем не хотел
быть у Бога чужим.
Светофор догорел,
а над фарами дым.
Светофор догорел.
Почему - не узнать.
Я, как жид обрусел,
матерясь в Богомать.
В чудном храме свеча
да помоев ушат...
Ах, зачем я сплеча,
если нечем дышать?
:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::
Поэт живёт в невыдуманном мире
добра и чести,
чести и добра!
Когда гуляют тени по квартире,
ещё не отгоревшего вчера.
Когда ещё не наступило завтра,
но всё уже судьбой предрешено.
И мысли новых
Гегеля и Сартра