И всё мечтаемое сбЫлось?
Но не у всех… и не сбылОсь…
Переходи, дружок, на силос,
и верь в давнишнее «авось».
Восьмёрка жизни – бесконечность,
Кремля шестёрки – это жизнь.
И треугольников беспечность,
и одинарность дешевизн.
П о л и ц и н е р глядит спесиво –
ему б, как статуе, весло!
А так хотелось жить красиво,
и верить в то, что не пришло…
::::::::::::::::::::::::::::::::::
ПОЭТОВА ПРОБЛЕМА
Опять вспоминаю то ль сон, то ль виденье:
мой белый Пегас улетел в никуда.
Ни строчки для прозы, ни стихотворенья
он мне не оставил. Такая беда.
Но как же я снова верлибром, хореем
и дактилем сиплым в толпу прокричу?
Подумать о том не могу и не смею.
Коней подгоняя, спешу я к врачу.
Приеду, свалюсь и к ногам эскулапа
смиренно прижмусь, как простой обормот.
У дохтура очень умелая лапа –
он что-то отрежет и снова пришьёт.
Тогда не нужны ни Пегас, ни Эрато,
ни Талия… (с Талией я подожду!),
И буквы чеканно, как поступь солдата,
я вновь отдаю, словно деньги жиду.
::::::::::::::::::::::::::::::::::::::
Я пасхальным медным отголоском
прочерчу лазурь небытия,
чтоб за светлой заревой полоской
слышать голос собственного «Я».
Только звук тяжёлого набата
не похож на праздничный трезвон.
Люди! Не губите то, что свято,
но не блещет золотом икон!
Это наша светлая Россия,
это наша ангельская суть!
Я летаю гоголем красивым
и стараюсь в небе не заснуть.
И уже несмелым отголоском,
но до самых Северных морей,
словно тень Лаврухина и Босха,
проплыву над Родиной своей.
:::::::::::::::::::::::::::::::::::
ПАСХАЛЬНАЯ НОЧЬ.
Я не верю ни в случай,
ни в чудесные сны.
И сиреневой тучей
доплыву до весны.
Чистый день бирюзою
не сумеет помочь.
Рухну в город грозою
на Пасхальную ночь.
Я не Божия милость,
но войду без дверей,
чтобы грязь испарилась
из сознанья людей.
Снова день. И по сини
я взлетел…
Я воскрес!
Дождь народом воспринят,
как знамЕнье небес.
:::::::::::::::::::::::::::::::
Стасику Говорухину,
председательствующей Статуе
ордена «За заслуги перед Отечеством».
Ты кушал творчества покой,
рукой смахнув шальную дрёму.
Но, как с устатку, - никакой,
а Муза спать ушла к другому.
Ты с жизни взял лихую дань,
легка ли ноша для повесы?
А под ногами та же рвань,
но не совейского замесу.
Да, орден есть для подлецов,
Тому, кто совестью торгует.
И голубой конец концов
у нас в России торжествует.
Ты родилсЯ, чтоб сеять зло –
так завещает Лилипутин.
А Муза – к статуе весло,
и жизнь сверкает в капле ртути!
:::::::::::::::::::::::::::::::::::
СУМАСШЕДШИЙ.
Я жив! Я не сплю!
Но вокруг голоса, голоса,
как Жанне д`Арк
всюду слышался ангельский голос.
Народу сиплю:
- Просыпайтесь! Ведь будет гроза!
Поднимется мрак
и заменит экватор на полюс!
Но тихо вокруг.
Никого не видать, не слыхать.
Попрятался люд -
кто в театр, кто в амбар, кто под нары.
Единственный друг!
может, сможешь меня отыскать?
И вижу: несут
моё тело в гробу комиссары.
Я жил наяву
с большевистским желаньем – отнять?!
И это не сон,
что готов развиваться в кошмары?!
Кого я зову?
Очумевшую Родину-мать?
Я шут! Я смешон!
И несут меня мыть санитары.
::::::::::::::::::::::::::::::::
ПРАЗДНИЧНАЯ МОСКВА
Ах, какой суматошный праздник!
Ах, какое вокруг веселье!
Среди сотен похмелий разных –
это худшее из похмелий.
Мы живём, пропивая Бога,
мы пропили и стыд, и совесть!
Надо, вроде бы, так немного –
не желать воровства и крови.
Но ублюдки в Кремле воруют,
но ворует татарин-дворник.
Вот и пьёт человек, лютует,
пропивая России корни.
Забываем, кто был Кутузов,
Невский и Александр Суворов.
И страну потащило юзом…
Под камланье жидовской своры
соглашаемся жить с позором.
:::::::::::::::::::::::::::::::::::
Может, я чего-то и не знаю,
только с мудростью своей повремени.
Лучше расскажи про холод мая,
белый цвет черёмух оброни.
Обмани меня, мне это надо,
как награду Музы за стихи!
Я отвык от пепла снегопада
и от прочей снежной шелухи.
Затихает зимняя прохлада
нехотя,
с надрывом,
не всерьёз!
Если ты стихам моим не рада,
так не проливай горючих слёз
в холодах безоблачного мая
и в плену несбывшейся мечты.
Будет всё прекрасно.
Я взлетаю,
проходя по грани пустоты.
:::::::::::::::::::::::::::::::::::::
Прошли окалины зимы,
они уж больше не тревожат,
но обморожены умы,
но совесть снова душу гложет.
Быть может, мало я кричал,