мне бы только ступить на тропинку Луны,
и меня не поймать, если выберет кто-то
как мне петь и плясать под свисток Сатаны.
Что вы скажете мне, обречённые люди?
Как посмотрите вы, если выпадет вам
съесть кусочек поэта, лежащий на блюде,
подчиняясь каким-то чужим голосам?
Может кто-то, отведав останки поэта,
вдруг возьмётся писать про спасительность лжи.
Ну а, может, случайно
обронит «про это» ?..
Вот такие у вас у живых миражи!
Не жил я среди вас,
да и вовсе не пелось
посреди подлецов и бряцанья монет.
Но Россию от мрази очистить хотелось
той,
что дьявола чтит, исполняя минет.
:::::::::::::::::::::::::::::::
Гордая, горькая, но нераздельная
Родина татей и вечных бродяг,
Русь моя, радость и грусть беспредельная,
я твой глашатай, поэтому наг.
Душу вскрывая в своём словотворчестве,
вечно рыдаю и вечно смеюсь.
Но не один я в пустом одиночестве,
значит, жива ещё матушка-Русь.
Царской стерлядкой да булкой с черёмухой
перекушу у развилки дорог,
Выпью из кружки, наполненной доверху,
чаю на травах, помиловал Бог.
И зашагаю степями-столетьями
в синь облаков да в полынный закат.
Русь мою ангелы Божьи приветили –
всякий из руссичей волен и свят!
::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::
Угадай, что со мною случится,
если кончится смысл бытия?
Алконост – невесёлая птица
и кривится от свар воронья.
Я не вижу причины и смысла
в доказательствах прав на полёт.
Но бескрайнее небо прокисло,
и не станут подстреливать влёт.
В чём же суть истончавшейся жизни,
и полёт в простокваше небес?
Но природа, как прежде, капризна,
и вздыхает сочувственно лес,
как на тризне о гибели мира
с поминальной слезою в конце.
Но не строится звонкая лира,
и морщинки у муз на лице.
Ах, не надо угадывать, ладно?!
Ах, не стоит болеть о былом!
Все стихи получаются складно,
значит, правь по теченью веслом.
Что? Не хочешь? А в чём же причина?
Где природная удаль твоя?
Иль когтями вцепилась кручина?
Или кончился смысл бытия?
::::::::::::::::::::::::::
Что ты? Где ты, моё вдохновенье?
Через тернии в этом миру,
через ангелов сладкое пенье
ты пробилось ко мне.
Я не вру.
Только болью сквозит одиночество,
только вспыхнул и снова погас
огонёк моего словотворчества,
и Пегас улетел на Парнас.
Принял я без прикрас прозябание
в подворотне завистливой лжи.
Эх, исполнить бы мне покаяние
перед тем как придут миражи
светлой жизни и мира нездешнего,
где от века полно калачей.
Может, там не промолвлю, что грешен я,
что к воротам пришёл без ключей
и без горького хлеба насущного,
чтоб ворота Эдема открыть.
Вдохновение – это отдушина.
Вот и мучаюсь:
быть иль не быть?!
:::::::::::::::::::::
На исторической стене
следы распятий и расстрелов,
как будто я горю в огне,
и сердце – снова под прицелом.
Тревожат душу миражи.
О, Русь моя, скажи на милость
к чему нам флагов муляжи,
ведь кровь твоя уже пролилась?
И проливаться будет впредь,
когда в Кремле одна блевота.
Я жив! Не время умереть,
ведь я же должен сделать что-то,
чтоб от жидовского гнилья
очистить бренную Рассею.
Но первый жид - конечно я
и не о том опять болею.
Мне надо ближнему сказать:
- Дари не кровь, дари-ка радость!
Вот и проснётся Исполать!
И отпадёт вся наша гадость.
Но я опять горю в огне
и дыбы крюк корючит тело
на исторической стене
среди распятий и расстрелов.
:::::::::::::::::::::::
Русь моя, ты поныне болеешь
революцией денег и шлюх?
Ничего ты уже не жалеешь:
ни детей, ни бездомных старух.
Прах витает над блудной Отчизной
и стремленье – отнять и убить!
Ты, Россия, как прежде капризна,
только крови уже не отмыть.
Исполать не поётся от века,
хочешь – плачь, или снова пляши.
И поэт, и художник-калека
Разменяли талант на гроши.
Всё же чем-то промазаны жилы
и отмыты ступени времён.
Что же было?
Но всё-таки было…
и моленья у старых икон,
и угрюмая поступь солдата,
и сакральная вера в ничто.
Русь моя, ты воистину свята,
словно клоун в шатре шапито.
Пропадают все беды и смуты,
исчезает стрелковый азарт.
Может клоун научит чему-то?
Может, выпадет всё-таки фарт!
И тогда ты проснёшься, Рассея,
и слегка улыбнёшься врагу.
Ни себя, ни чужих не жалея
встретишь день на другом берегу.
:::::::::::::::::::
Бесконечная драма нелюбви так стара,
лишь досадно, упрямо вновь болит голова.
И надсадным набатом полыхает зенит: