Прости за то, что я – огонь,
который, вспыхнув, прогорает.
Упала капелька в ладонь –
мне без тебя не надо рая.
Бескрайность брошенных полей
не возродит мечту о хлебе.
Прости за песню журавлей
в осеннем выгоревшем небе…
::::::::::::::::::::::::::::::::
Опять война по всей земле,
опять страдания и слёзы.
Весь мир у Штатов в кабале
и на свободе только розы
да крик печальных журавлей…
Хотя, и крик уже продали!
Ты за помин души налей,
на остальное нам едва ли
достанет силы и мочи…
Нет, не мочи, скорее, мОчи.
Хоть словоблудствуй, хоть кричи,
но мир уже страшнее ночи.
Японской судорогой нас
Земля опять предупреждает.
Покайтесь, люди, здесь!
Сейчас!!
Потом – не будет, не бывает.
:::::::::::::::::::::::::::::::::::
ПОД СИНИМ РАКУРСОМ
Над Москвою синий ветер,
синь пространства, облаков.
И синеют наши дети
в лапах денежных оков.
Разноцветных снов не будет –
посинела наша суть.
Синий взгляд и синий студень,
сине-джинсовая жуть.
Авторучка на бумаге
прочертила синий след –
сине-розовая шняга…
Только синий менуэт
закружил опять влюблённых
в синих сумерках аллей.
Листья жёлтые на клёнах,
как веснушки синих дней.
И Луна опять сияет
в синей сказочной ночи.
Синий лёд в ладошке тает…
Но молчи, прошу, молчи!
Там, за синим горизонтом
под присмотром ветерка
разливает мёд по сотам
старорусская тоска.
:::::::::::::::::::::::::::::
Я расписался в неуменье
бездумно жить и сытно спать.
Бездумных слов столпотворенье
всегда мешает мне летать.
Порвать бы страхи и сомненья,
и сожаления о том,
что не создал стихотворенья
о самом важном и святом.
В пустом соцветии столетий
тревожна мысль о пустоте.
Мы все наивны, словно дети,
и мыслим мысли, но не те.
И думы думая натужно,
стараюсь пепел воскресить.
Вопрос: кому всё это нужно,
когда никто не хочет жить
без постоянного стремленья
бездумно есть и вольно спать?
Но я пишу стихотворенье,
и вновь учу людей летать!
Не бойся быть смешон, освистан –
не сразу учатся летать.
В полёте среди мудрых истин
свою сумеешь отыскать.
:::::::::::::::::::::::::::::::::
СВЯЗЬ ВРЕМЁН.
Незаметная пыль заметает страницы,
невозвратные мысли стремятся в строку,
будто капельки снега лежат на ресницах,
будто сонное солнце не прячет тоску.
Вспоминая Кутузова, Багратиона,
мы стремимся героев в толпе отыскать.
Но никто не поднимет России знамёна,
только пьяные рожи и мать-перемать.
Что же нам горевать о пустых переменах?
Что же сетовать снова о прожитых днях?
Море вздыбило хвост, словно песня Верлена,
оставляя прогорклую тень на камнях.
Милый синий троллейбус стоит на Арбате,
он уже не спасёт пассажиров своих.
Русский помнит о нём, как француз о Мюрате…
Скоро утро.
Беспомощно город затих.
:::::::::::::::::::::::::::::::
Я слушаю ночь, удивлённо прищурясь.
Я слушаю жизнь, обнимая тебя.
Прошу не свирепствуй, притворно нахмурясь,
и не уходи, от меня уходя.
Скорбя о бесцельно потраченной жизни
не мучай надеждой на пламенный рай.
Но ты, слава Богу, не стала капризной
на грани дилемм: выбирая – сгорай.
Пастельные мысли ложатся в рисунок.
Я в нём, словно в море бескрайнем тону.
А дождик московский играет на струнах
и воет собака, как волк на Луну.
Я слушаю ночь - и боязнь исчезает.
Я слушаю жизнь – и повсюду цветы.
Не надо мне ада, не надо мне рая,
любовь не меняют на суть пустоты!
::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::
КАНАТОХОДЕЦ.
Закричал дрессировщик и звери
клали лапы на носилки,
но прост приговор и суров:
был растерян он или уверен,
но в опилки, но в опилки
он пролил досаду и кровь.
В. Высоцкий. «Натянутый канат».
Уже не в нашей власти
слагать тревожный стих.
Какое всё же счастье,
что балаган затих.
Что гром аплодисментов
закончился давно,
разрезаны все ленты
и выпито вино.
Уже не в нашей власти
заканчивать дела.
Какое всё же счастье,
что ненависть ушла.
Я по струне каната
шагал в который раз
и ты не виновата,
смахни слезинку с глаз.
Ведь я, как по канату,
по лунному лучу
иду, ругаясь матом,
и пошлости шепчу.
Я вновь шальной и скверный
законченный чудак.
Прости…
Шучу, наверно.
Конечно, всё не так.
Моя струна каната –
и радость, и экстаз.
Но ты не виновата,
смахни слезинку с глаз.
:::::::::::::::::::::::::::::