Ком ворованной одежды в руках, кажется, стал еще тяжелее, ускоряя трагический полет вниз. Огненная вода речки Смородины (той, что не ягодная, а смрадная!) опалила, разом снимая с тела кожу, а потом и мгновенно обуглившееся мясо. Артем заорал от боли, разевая тут же выгоревший изнутри рот, рванулся из последних сил, засучил только теперь освободившимися от груза руками, забрыкал ногами, тараща каким-то чудом оставшиеся на своем месте, в провалах черепа глаза… И вдруг увидел на берегу совершенно неуместную, даже дикую фигуру.
Рыбак! Это был самый обычный рыбак!
Какой-то человек (или все же не совсем человек?!) действительно мирно сидел на камушке у кромки огненной воды со спиннингом в руках! Вот он привстал, начиная быстро крутить ручку на катушке, затем размахнулся, поведя в сторону удилищем, и вновь забросил крючок в речное пламя. Забросил, и Артем вдруг почувствовал, как его подцепило. Зазубренное острие крючка глубоко вошло во все еще оказавшееся живым сердце. Артем завопил от новой, какой-то особенно мучительной, совсем уж невыносимой боли и наконец-то рухнул из убийственного огня в благословенную тьму… Неужто ту самую, о которой мечтал совсем недавно измученный рогатый бог?..
Как оказалось, догадка в чем-то была верной, потому что, когда мрак небытия в очередной раз рассеялся, Артем вновь осознал себя в кабине грузовика с изображением клятого Калинова моста на бортах, а прямо напротив него сидел Велес собственной персоной. Он выглядел непривычно серьезным — никакой иронии в глазах, никакой насмешливой улыбки, мефистофельские брови нахмурены, губы плотно сжаты.
Артем устроился прямее и осмотрел себя. Мясо, кожа и даже мигом истлевшая в огне речки Смородины светлая шерсть на ногах — все было на месте. Да что там: ночнушка и та сохранилась в своем привычном облезло-цветастом виде! Как, впрочем, и позаимствованные у Велеса кроссовки. Так что следовало признать: если что-то в Артеме после и изменилось, то точно не снаружи, а где-то глубоко внутри… Однако самокопания любого сорта он всегда терпеть не мог. Более того, как правило, они просто-таки выводили его из себя, нервировали! Казалось, что мысли такого рода делают его, Артема Варнаву, слабее, уязвимее. А допустить такое было нельзя. Нельзя, мать его!
— Сколько это дерьмо еще будет продолжаться?! Сколько, блядь, я буду?.. — заорал он, глядя на мрачного Велеса.
— Ногу покажи.
— Что?!
— Ногу, говорю, давай!
Артем, естественно, возмутился и разорался еще больше, но Велесу на его ругань было плевать, да и сильнее он оказался: ухватил за щиколотку, вздернув ногу вверх так, что подол ночнушки чуть ли не до пупа задрался, расшнуровал кроссовку, сдернул ее, а после уставился на пластырь, которым Артем заклеивал себе порезы. Пластырь, тоже каким-то чудом благополучно переживший падение в Смородину, был в запекшейся крови, но, когда Велес сдернул его, кожа стопы под ним выглядела абсолютно здоровой — ни единой царапинки.
— Значит, верно я предположил, кровища из тебя текла… И Филлис… Говори: что она с тобой делала?
— Какая еще, на хер, Филлис?! О чем ты вообще?! — выкрикнул Артем и стыдливо, будто девица, одернул на себе ночнушку, прикрывая заголившиеся яйца.
Велес глянул ему в глаза — будто резанул; шумно, по-звериному, принюхался, склоняясь ближе, и, вновь проигнорировав заданные ему вопросы, продолжил о своем:
— Вторую кроссовку снимай. И впредь чужое не трогай.
— Впредь вообще ничего трогать не буду. Валяйся, где упал! Больно надо!
Велес, явно готовый продолжать обвинительные речи, вдруг притормозил, нервно помассировал правый висок, опять глянул на Артема — уже не зло, а скорее смущенно, и поинтересовался:
— Что произошло, когда ты на тот перекресток выперся?
— Нормально все там было! Наконец-то жив остался! — Велес в ответ смешливо вскинул бровь. — И мужика того я, может быть, спас, — продолжил Артем воинственно, а потом, пытаясь согреться, поджал под себя босые ноги. — А тех двоих, что меня раз за разом обратно к тебе отправляли… Я их откуда-то знаю. А откуда — не могу вспомнить. Впрочем, теперь это неважно.