— А то, куда я попадаю, уходя с твоих «интересных» перекресточков, — это обычный мир? Тот, в котором я жил, пока… пока ты за мной не явился? — Велес кивнул неохотно. — Но закидывает-то меня всякий раз в совершенно незнакомое место, да еще и назад по времени! Глупо спрашивать, как такое возможно, но… за каким хером? И еще вопрос: как тебе меня всякий раз назад возвращать удается?
— Ты на Калиновом мосту, Артем. Это по-прежнему единственное объяснение, которое я тебе могу дать. На нем я царь и бог. Могу и возвращаю. А уж куда тебя забрасывает и с какой целью — уволь. Сам разбирайся. Разберешься — как раз свое посмертие определишь.
— Стало быть, от того, что я делаю в обычном мире, попадая в него с этих твоих перекрестков, зависит, где я окажусь, прогулявшись по Калинову мосту? Так? Но куда он ведет? Что там такое? А то, может, и стремиться мне никуда смысла нет — один хрен дерьмо какое-нибудь. Ну? Колись!
— Не знаю я, — отрезал Велес. — Мне и туда, в посмертие, ходу нет. Вот туда — совсем.
— Поня-я-ятно… — протянул Артем. — Ладно. Вернемся к делам земным, а не заоблачным. Скажи, а перекрестки твои «интересные» — они где? На Калиновом мосту или в реале, в моем, как ты говоришь, человечьем мире?
— Второе. Потому и спешить там надо.
— То есть, ты высаживаешь меня и сразу валишь обратно?
— Я должен двигаться, — с нажимом проговорил Велес и, словно бы подтверждая сказанное, глянул на часы, что обнимали его широкое, покрытое негустыми темными волосками запястье.
— По ходу, у твоей тюрьмы, рогатый, крепкие стены… — задумчиво протянул Артем, а после припечатал: — Не позавидуешь.
— Почему ты меня рогатым называешь?
— Да просто ты как раз такой, когда вырываешь мне сердце из груди своими когтищами.
— Ты видишь все именно так? — удивился Велес и пощупал себе голову.
— Да! А еще там вечно торчит твоя престарелая приятельница и просит разрешения меня «доесть», чтобы «добро не пропадало».
Велес захохотал, но Артем его веселье не поддержал:
— Где все это происходит? Уж точно не в реале. И как-то мне кажется, что не на Калиновом мосту… Пахнет там не так. И вообще все другое.
Велес глянул задумчиво:
— Это… Ну… Думаю, это то, что осталось от моего мира, где я был… действительно был богом. То, что мне удалось спасти и сохранить. Где я способен на большее…
— А дом с молниями? Он тоже остаток чьего-то мира?
— В какой-то степени, — сразу посуровев, ответил Велес. — Но я не хочу…
— Старуху туда что-то не пускает. Будто невидимая стена. Было очень забавно наблюдать, как она колотилась о нее.
— Колотилась?
— Ну да. Это когда ты вышел и свалился, а мне пришлось тащить тебя на себе, будто мешок с репкой. Кто в том доме живет? А? Добрейшей души, я чую, тип, гостеприимнейший хозяин…
— Продолжишь в том же духе — узнаешь лично, — откликнулся Велес, и Артем… Артем благоразумно свернул тему, потому что вдруг почувствовал, что в воздухе запахло паленым. Причем не в переносном, а в самом что ни на есть прямом смысле.
Велес усмехнулся как-то совсем невесело, а после вдруг взял и швырнул на колени Артему недавно практически силой снятые с него кроссовки:
— Хватит языком молотить! Надевай, садись за руль и попробуй выехать на тот перекресток, который приведет тебя вот к ней. Сейчас.
Велес полез куда-то в угол и принялся перебирать аккуратно сложенную стопку какого-то шмотья. Артем смотрел на него, задумчиво покусывая губу, и молчал. Узнал он еще далеко не все. Очень хотелось спросить про видения, в которых сам Артем регулярно сгорал, летая или падая, а главное, о парне с удочкой на берегу речки Смородины.
Когда-то довелось прочесть книгу, которая здорово запала в душу. Это была космическая фантастика с крутым главным героем и грудастой принцессой из отсталого рабовладельческого мирка, которую герой возлюбил за красивые глаза и после в боях добыл себе в койку. Вроде и ничего такого. Но встречались в той истории с пострелушками и трахом, очень толковые и здорово цеплявшие мысли и рассуждения. В том числе о рабстве и о способах борьбы с ним. В том фантастическом романе все было очень конкретно. Герой рассказывал другому герою о некой планете, где жили полуразумные рыбы, которые некоторыми своими способностями оказались крайне полезны людям. Рыб, понятно, тут же закабалили и стали вылавливать и держать в садках, как в тюрьмах, лишив их родного океана и свободы. Так вот герой рассуждал по этому поводу так: никто в одиночку не победит систему, не устранит рыбье рабство, приносящее отличные деньги хозяевам планеты. Но каждый может подкрасться ночью к одному из садков с сачком в руках и тихо выкрасть, а затем выпустить одну рыбину. Что лучше — смириться и ничего не делать, спасовав перед объемностью задачи? Или делать мало, но все же делать?