Ничего! Погоди немного! Все будет! Вот только начнется следующий круг!
И все действительно прошло по уже проторенному пути — разве только старухи не было, а значит, никто не переживал над окровавленным телом Артема, что пропадает питательное и вкусное человечье мясо. Да и Велес, сначала привычно добивший, а после ожививший своего пассажира, выглядел мрачным и нахохленным. Артем торопливо оправдался перед ним своей совсем уж внезапной и непонятной смертью от рук человека, которому точно ничего плохого в жизни не сделал. Велес выслушал, закатил глаза, а после вновь усадил за руль и велел искать Филлис.
«Щас!» — подумал Артем, выруливая на трассу и хищно щуря глаза. Цель была предельно ясна: Ратмир и его горло, в которое так и хотелось вцепиться даже не пальцами, а зубами, чтобы отомстить за свою непонятно по какой причине пролитую кровь. Воспоминание о том, как она била тугими фонтанчиками из развороченного горла, заливая Артему пальцы, которыми он инстинктивно пытался зажать рану, накатило отвратительно остро.
Кровь… Алая, теплая, пахнущая так зазывно, так вкусно… И боль, сумасшедшая, сжигающая изнутри боль, вызванная нестерпимым голодом. Во рту внезапно стало сухо, желудок спазмически сжался, мышцы рук и ног свело судорогой — такой, что бывает у людей, умирающих от жажды. Артему доходить до такой вот, как говорят, уже необратимой стадии никогда не доводилось, но все равно возникшие непонятно откуда ощущения были яркими, болезненно острыми. Он далеко не сразу понял, что жажда… Нет, не так, а с большой буквы — Жажда! Так вот: что она не его. Что это лишь очередное видение, накрывшее при переходе из одной нежизни в другую несмерть. Чья же? Ответа не было. Зато перед глазами вместо уже ставшей привычной дороги, освещенной фарами грузовика Велеса, четко встала картинка: какой-то темноволосый, кажется, совсем молодой или, может, бесконечно древний тип, который… Гм… Сначала Артем подумал, что тот просто трахался. А после в голову невесть откуда пришло слово «кормился».
Широкая, застеленная белым кровать стояла в центре большой комнаты так, что напоминала сцену. И в центре ее находились двое. Оба были молоды, оба были красивы... Женщина стояла на четвереньках, красиво прогнувшись в пояснице. Мужчина — тот самый черноволосый — поместился у нее за спиной, вжимаясь бедрами в ягодицы партнерши, а грудью в ее спину. Рассмотрев подробности: выражение лица женщины, её возбужденно торчащие соски и блестящую от пота кожу, — Артем даже сглотнул, испытав острый укол жажды иного рода — не кровавой. Но все же та была сильнее. А потому, когда мужчина приник к изгибу шеи женщины с поцелуем, в горле сам собой родился низкий, совершенно звериный рык. Который стал еще громче, когда целовавший осознанно отстранился, демонстрируя окровавленные клыки…
Вампир? Это могло бы испугать, если бы не одно «но». Если бы не Жажда, сжигавшая изнутри почище огненной воды все той же не к ночи помянутой реки Смородины. Жажда точно чужая, но каким-то образом чувствовавшаяся так, будто… Будто Артем с тем, кто мучился голодом, стал единым целым. Закрутив вроде как сейчас несуществующий головой, он таки увидел того, в чьи чувства каким-то непонятным образом влез. Этот человек... Нет, все же не человек, а еще один кровосос был прикован к стене напротив темноволосого — за шею, которую охватывал довольно широкий металлический ошейник с тянувшейся от него цепью. Одежда на нем была изодрана, лицо выглядело ужасной смертной маской. А уж когда пленник… Стоп! Не пленник, а пленница! Так вот, когда она завыла, забилась, начала извиваться и корчиться, скаля острые белоснежные зубы, вид ее и вовсе стал ужасным. Тем более что теперь и самого Артема скрутило так, будто мучился от жажды он сам.
Смотреть на прикованную вампиршу, чьи чувства по какой-то непонятной причине стали ощущаться будто свои, стало совсем невозможно, и Артем повернулся к кровати. Темноволосый кровосос продолжал кормиться, и его любовница позволяла ему это. Более того — стонала не от боли, а от острейшего наслаждения! И было трудно разобрать, чем оно вызвано. Тем ли, что член кровососа по-прежнему энергично двигался в теле его «пищи»? Или тем, что клыкастый рот теперь не отрывался от горла женщины, а кадык вампира так и сновал туда-сюда, обозначая жадные глотки, которые, кажется, делались в темпе соития? Одно можно было сказать точно: женщина выгибала шею так же страстно и зазывно, как поясницу. И все для того, чтобы партнер мог войти в нее глубже, завладеть ей полнее... Во всех смыслах.
В глазах вновь потемнело от боли в сведенных судорогой конечностях, от тянущего, алчущего чужой крови ада, разверзшегося где-то внутри, от голодной волчьей ярости, захлестывавшей с головой. А когда волна этой жути все-таки схлынула, картина изменилась: женщина, чью кровь пил темноволосый, теперь в кровати осталась одна, а сам кровосос — нагой, прекрасный и все еще возбужденный — подошел к своей прикованной пленнице. Та рвалась с цепи, будто дворовая собака, скалилась, рычала, тянула скрюченные пальцы, но никак не могла дотянуться до врага. Тот же стоял буквально в сантиметре от стремящихся к его горлу когтей и усмехался вызывающе и победительно: