— Смотря по чьим меркам.
— По моим, — отрезал Артем.
— Тогда давно, — усмехнулась Филлис. — Лет двести назад. Может, чуть меньше.
— Херасе. И куда этот висельник делся? Перешел-таки Калинов мост?
— Увы. Не сумел. Слишком уж много грехов на нем было. Не смог унести, хоть и многое за время пребывания с Велесом осознал.
— А рассказывал он, куда его с перекрестков кидало? Что за места были? Понял он, в чем суть-то этого долбаного Дня сурка?
— Не рассказывал, — старуха пожала плечами. — Ему перед повешением язык вырвали, а грамоте перед этим обучить не потрудились.
— Ёпта… — передернулся Артем, опять невольно ощупал себе шею и осторожно поинтересовался: — А ты, кстати, почему не голая? После того, как сюда вывалилась, уже принарядиться где-то успела?
Старуха молчала, смотрела высокомерно, и Артем только плечами пожал: еще бы голову ломать над такими вещами! Но кое-что уточнить все же требовалось.
— Здесь-то с какой целью сидишь?
— Жду.
— Чего?
— Не чего, а кого. А еще думаю, что мне потом делать. Вот скажи мне, Тёмушка-Тьма, был у тебя на пути особый, поворотный момент, после которого твоя жизнь двинулась совсем в другом направлении?
— До жопы! — буркнул Артем, мрачнея.
— До жопы — это не то. Это все ерунда. Я про тот, который один единственный, самый важный. Такой, что все можно отдать, лишь бы получить шанс его изменить, переиграть.
Вопрос о главной, как говорили умники — реперной точке в жизни вдруг показался важным. Настолько, что Артем задумался, перебирая в памяти события собственной жизни, разматывая их перед глазами, будто дорожную ленту — участки прямые и извилистые, ровные и холмистые, освещенные и погрязшие во тьме. Последних было больше, как и черных пятен на когда-то чисто-белых, а теперь загвазданных, обгорелых крыльях. И все-таки даже в этой тьме был кусок особо густой черноты… Несмотря на то, что произошло все в стерильной, да еще и окрашенной в белое больничной палате.
Кстати, хороший вопрос: почему с «интересных» перекресточков Артема регулярно закидывает не в тот самый день, не в ту самую больничку, а хрен знает куда — в незнакомый город, на какую-то левую помойку? Если бы в тот момент раз за разом посылало, все было бы понятно: переосмыслил сделанное, принял на этот раз верное решение, переиграл ситуацию, и после все пучком. Но была помойка с недобитком… даже двумя недобитками, если считать пса. Совершенно точно не та проклятая палата, после которой всё повернуло куда-то совсем не в ту сторону.
Артему тогда едва исполнилось четырнадцать, и он только-только убил первого в своей жизни человека. Самому в стычке (если ее, конечно, можно было назвать так) тоже досталось изрядно, потому-то и попал к врачам, а не прямиком в лапы закона. Каким же идиотом он тогда был! Господи! Каким же наивным, жалким, до крайности перепуганным и, наверно, из-за этого готовым поверить во что угодно дебилушкой…
В душе поднялась дикая, плохо контролируемая волна ненависти, которая после плеснула в сторону и вширь хорошо знакомой огненной водой реки Смородины, в очередной раз заставляя Артема ненавидеть уже не только себя самого и конкретных людей, повинных в том, что с ним произошло, а все человечество в целом. Он научился с этим чувством жить, но с тех самых пор убивать людей ему никогда не было жалко. Почти никогда. За очень редким исключением. Вспомнились окно, распахнутое в лето, завиток волос на виске и прилипший к влажной от жары коже крестик… И очередь в спину, которая и отправила Артема в когтистые лапы Велеса.
Но все это были лишь последствия! То, что родилось по результатам решения, которое он принял тогда, в свои четырнадцать лет, в больничной палате… Отчетливо помнилось, как дверь в нее открылась, и через порог переступил солидный мужчина.
— Брат был редким дерьмом, — сказал он, остановившись в ногах Артемовой кровати, — но он мой брат. А я не могу позволить, чтобы некоторые обстоятельства его смерти стали достоянием общественности. Ты можешь выбрать: согласиться с тем, что я тебе предложу, или отказаться. Думаю, ты понимаешь, чем это для тебя кончится, — сильные пальцы стиснули изогнутую металлическую трубу спинки кровати, и Артем нынешний, сидевший где-то непонятно где, рядом со столь же непонятным древним существом, вновь пережил ужас, который испытал тогда в обычной, чистенькой больничной палате.
Все было ясно: на одной из чаш весов, которые совершенно точно держал в холеной руке посетитель, лежала его, Артемова смерть; а на другой то, что этот тип собирался предложить. Собственно, все было просто: он всего лишь хотел, чтобы смерть брата из постыдной стала трагической. Чтобы Артем взял вину в произошедшем целиком и полностью на себя, а об истинных причинах всего молчал. Сейчас бы, с высоты своего опыта, циничного понимания сущности людей, Артем никогда в жизни не повелся бы на такое дерьмо, не поверил бы, что его оставят в покое, а тогда…