— Не бойся, — сказал он мягко. — Садись. Я тебя не трону.
Она помедлила, потом медленно, словно через силу, опустилась на траву поодаль от него. Корзину поставила рядом, накрыла её краем фартука, будто боялась, что он увидит, что там пусто. Пальцы её, с обломанными ногтями и свежими царапинами, нервно теребили край ткани.
— Паданцы собрала? — спросил он, кивая на корзину, и улыбнулся.
Она поняла, что он всё увидел, и залилась краской — снова от шеи до волос. Даже уши покраснели, и кончики пальцев, которые она спрятала в складках фартука.
— Ну и пусть, — буркнула она, отворачиваясь. — Не твоё ведь дело.
— Моё, — сказал Данияр серьёзно. — Теперь моё.
Она вскинула на него глаза — удивлённые, настороженные, и в них опять мелькнуло то самое любопытство, которое она так старательно прятала. Сейчас, когда она смотрела на него в упор, Данияр вдруг поймал себя на мысли, что впервые за долгое время ему не всё равно, что о нём подумают. Хотелось выглядеть лучше, чем есть. Сильнее, увереннее. Умнее.
— Это почему ж? — спросила она.
— А потому, — он пожал плечами, стараясь, чтобы голос звучал небрежно. — Сам не знаю. Но ты мне покою не даёшь.
Она отвернулась, но краем глаза он видел, как дрогнули её губы — спрятала улыбку. Тонкие пальцы снова принялись теребить край фартука.
— Глупости говоришь, — сказала она тихо. — Господский сын, а глупости.
— Может, и глупости, — согласился он легко. — А ты расскажи о себе. Откуда родом? Как живёте?
Она долго молчала. Вокруг, в сгущающихся сумерках, всё громче стрекотали кузнечики; где-то вдалеке мычали коровы, которых гнали с пастбища. Пахло дымком из людской, где уже топили печь, и вечерней сыростью, поднимающейся от реки.
Потом Параскея начала — нехотя, словно каждое слово приходилось вытягивать клещами.
— Из-под Низины мы. Деревня там, Зарайка зовут. Матушка моя, Светлана, вдовеет. Батя помер. С тех пор мы с ней вдвоём.
— Тяжело, поди? — спросил Данияр.
— Бывает, — она пожала плечами, и этот жест был не по-девичьи взрослым, привычным. — Матушка по людям ходит — кому постирать, кому прибрать, кому за хворыми присмотреть. А как урожай, так сюда, в усадьбу, нанимаемся. Тут платят, и кормят.
— А ты? — он кивнул на её тонкие руки. — Тоже работаешь?
— А как же? — она вскинулась, словно он усомнился в её нужности. — Яблоки собираю, сено ворошу, за скотиной могу... Я не бездельница какая!
— Я и не говорю, — примирительно поднял он руки. — Просто спросил.
Она снова замолчала. Вечерний воздух совсем сгустился, и в низине у оврага начал подниматься туман — белый, молочный, тянулся вверх, обволакивая стволы яблонь. Где-то рядом, видно в старых дуплах, гудели дикие пчёлы, и этот звук смешивался с запахом нагретой за день травы и мёда. С реки тянуло прохладой.
— А ты? — спросила она вдруг. — Расскажи про службу свою. Страшно там?
Данияр усмехнулся, подгрёб под себя сухую траву, устраиваясь поудобнее. Трава была тёплая, пахла чабрецом и полынью. Он опёрся спиной о ствол рябины, чувствуя шершавую кору сквозь рубаху.
— Страшно, — признался он. — Особенно поначалу. А потом привыкаешь. Там, в бою, не до страха — мечом работать надо, да за побратимами глядеть. Кто струсит — того первого и убьют.
Она слушала, затаив дыхание. Глаза её, зелёные, как лесная трава, были широко раскрыты, и в них отражались последние отсветы заката. Она сидела, подобрав под себя ноги, и вся подалась вперёд, забыв об осторожности. Данияр видел, как бьётся тонкая жилка на её шее, как вздрагивают ресницы, когда он говорит о смерти.
Ему вдруг захотелось сказать ей что-нибудь светлое, не пугать. Но правда была в том, что там, в походах, он видел много страшного. И она, такая чистая, с её венками из ромашек, должна была знать, что мир не только из яблоневых садов и травяных отваров состоит.
— Мы однажды в засаду попали, — сказал он, и голос его стал тише. — На Каменном ручье. Южане подкараулили нас в камышах. Воевода наш, Олег Светозарович, крикнул: «Держать строй!» — и побежал вперёд. Я за ним. А стрела… — он запнулся, провёл рукой по левому боку, где под рубахой прятался белый рубец. — Одна стрела прилетела. Хорошо, что навылет, да лекарь попался умелый.
Она слушала, не дыша. Пальцы её, лежавшие на коленях, сжались в кулачки, побелели костяшки.
— А тот воевода? — спросила она чуть слышно. — Выжил?
— Выжил, — улыбнулся Данияр. — Ему щит подставили вовремя. Теперь он при князе, воеводой ходит. Стар уже, но крепкий.