Глава 6
Он уезжал на рассвете.
Данияр не спал всю ночь. Лежал на лавке, заложив руки за голову, и смотрел в потолок, где плясали лунные блики, пробивавшиеся сквозь неплотно прикрытые ставни. В доме было тихо — только мерное дыхание спящих, только мышиная возня в подполье да редкий скрип, когда кто-то ворочался во сне. Всё это было родное, привычное, отмеряющее ночь привычными звуками. Но мысли его были там — в саду, у рябины, где вчера вечером они прощались до утра.
Он вспоминал каждое её слово, каждый взгляд, каждое прикосновение. Как она стояла под деревом, кутаясь в ветхий платок, как смотрела на него снизу вверх — так, будто он был всем её миром. Как впервые сама шагнула к нему, прижалась щекой к груди, и он чувствовал, как бьётся её сердце.
Сердце сжалось. Он прикрыл глаза, но образ не уходил. Она стояла перед ним — рыжая, зелёноглазая, с этой своей улыбкой, от которой у него всё внутри переворачивалось.
Она обещала прийти.
Он не знал, как ей это удастся — уйти из барака на рассвете, не разбудив мать, не нарвавшись на сторожей. Но он знал: она придёт. Потому что не прийти не могла. Так же, как он не мог уехать, не попрощавшись.
Ночь тянулась бесконечно. Луна медленно ползла по небу, заглядывая в окна, и Данияр следил за её движением, считая время до рассвета. В голове крутились обрывки мыслей: что скажет отец, когда узнает? Как примет мать? А если не примут? Он отгонял эти мысли, но они возвращались снова и снова, липкие, тревожные.
Я воин. Я умею держать удар. Но смогу ли я выстоять против родной семьи?
За окном начало светлеть — сначала едва заметно, потом всё ярче. Серая полоса разгоралась на востоке, пробиваясь сквозь туман, и Данияр наконец поднялся. Сапоги натянул быстро, привычно.
Плащ накинул машинально, хотя летнее утро обещало быть тёплым, — привычка воина, всегда быть наготове. В горнице было тихо, мать посапывала за перегородкой, отец, должно быть, уже встал — где-то в доме слышались приглушённые шаги. Данияр на цыпочках прошёл к двери, стараясь не скрипеть половицами, и вышел во двор.
Воздух ударил в лицо свежестью, влажностью, запахом мокрой травы и нагретой за день земли, которая ещё не успела остыть за ночь. Туман стлался над землёй густой, молочный, непроглядный — в двух шагах ничего не было видно. Амбары, заборы, деревья — всё растворилось в этой белой мгле, и мир сузился до нескольких аршинов вокруг, до звуков, до ощущений.
Данияр пошёл на ощупь, как слепой, ориентируясь по скрипу калитки, по тропинке, которую знал с детства, по запаху яблонь, что тянул из сада даже сквозь туман. Ноги сами несли его туда, где вчера, позавчера, каждый день этой короткой, бесконечной недели ждала она. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание перехватывало, и он корил себя за эту слабость, но ничего не мог с собой поделать.
Сад встретил его тишиной. Даже птицы ещё не проснулись — только где-то далеко, за туманом, едва слышно журчала река да изредка доносился петушиный крик с дальнего конца усадьбы. Яблони стояли белые от росы, и капли, тяжелые, холодные, падали на лицо, на руки, когда он задевал ветки. Пахло прелыми листьями, мокрой корой и тем особенным, сладковатым духом, который бывает только в саду ранним утром, когда солнце ещё не высушило росу.
Она ждала у рябины.
Стояла, прижавшись спиной к шершавому стволу, кутаясь в свой ветхий платок, и смотрела в ту сторону, откуда он должен был появиться. Данияр увидел её не сразу — туман скрадывал очертания, делал её призрачной, почти нереальной. Но сердце узнало прежде, чем глаза разглядели. Она шагнула навстречу, и он вдруг остро, до боли, понял, что сейчас, в этот миг, она прекраснее всего, что он видел в жизни. Лицо её было бледным, глаза припухшими — видно, тоже не спала. На платке блестели капли росы, коса растрепалась, и рыжие пряди падали на плечи, на грудь.
— Пришла, — выдохнул он.
— Обещала ведь, — ответила она тихо.
Они стояли друг напротив друга, и туман клубился вокруг, скрывая всё, кроме них двоих. Казалось, весь мир исчез, растворился в этой белой мгле, и остались только они — и этот миг, который никак не хотел заканчиваться.
Данияр смотрел на неё и не мог наглядеться. На каждую веснушку, на ресницы, на губы, которые она кусала, чтобы не расплакаться. На тонкую шею, где билась жилка. На руки, сжимавшие край платка. Он хотел запомнить её такой — навсегда.