— Мне пора ехать, — сказал он, и голос его дрогнул.
— Знаю.
Она опустила глаза, теребя край платка. Губы её дрожали, но она держалась — не плакала. Только смотрела куда-то в сторону, в туман, и молчала. Данияр видел, как она борется со слезами, как сглатывает, как сжимает пальцы.
Он шагнул ближе. Взял её за руку — холодные пальцы вздрогнули, но не отдёрнулись. Её рука была маленькой, хрупкой, с цыпками, и он вдруг подумал, что никогда раньше не держал в руках ничего более ценного.
— Параскея... Это всего на год… — Он запнулся. Слова были нужны — важные, правильные, такие, чтобы она запомнила на все эти долгие месяцы разлуки. Но в голову лезло только одно, простое и глупое: — Ты жди меня. Пожалуйста.
Она подняла глаза. В них стояли слёзы, но не падали — держались на ресницах, дрожали, как роса на утренней траве.
— Буду, — сказала она чуть слышно. — Год, два, всю жизнь. Только ты... ты возвращайся.
— Я вернусь. — Он сжал её пальцы крепче, чувствуя, как бьётся её кровь. — Через год. Как только служба кончится, сразу приеду. И мы... мы будем вместе. Навсегда.
Она смотрела на него, и в глазах её, зелёных, как лесная трава, было что-то такое, от чего у него самого перехватило дыхание. Не только любовь — вера. Она верила ему. И эта вера была тяжелее любого обета, данного перед богами.
— Ты же господский сын, — прошептала она. — А я... я никто. Сезонница. Как ты с таким к отцу придёшь?
— Приду, — сказал он твёрдо. — И отец примет. Должен принять. А если нет — уйдём. Всё равно уйдём. Только бы ты согласилась.
Она смотрела на него долго-долго. Потом вдруг отпустила его руку, шагнула вперёд и прижалась щекой к его груди. Просто прижалась и замерла. Он чувствовал, как её дыхание — частое, сбивчивое — согревает рубаху, как пальцы вцепились в ткань, будто она боялась, что он исчезнет, растворится в тумане.
Данияр обнял её — осторожно, боясь сломать. Она была такая маленькая, такая хрупкая в его руках, что казалось — стоит сжать чуть крепче, и рассыплется. Он прижал её к себе, чувствуя, как бьётся её сердце — часто-часто.
— Я буду ждать, — повторила она в его плащ. —Только ты... ты возвращайся. Живой.
— Вернусь, — пообещал он. — Клянусь.
Слово вырвалось само, тяжёлое, как удар меча. Клятва. Для воина это было не пустое. Он давал клятвы командирам, князю, побратимам — и всегда держал. Но эта была страшнее всех. Он сам не знал, почему сказал это именно сейчас — может, потому, что чувствовал: иначе нельзя. Иначе она не поверит, не дождётся, истончится, как этот туман, и исчезнет.
Она отстранилась, заглянула ему в лицо. Слёзы наконец покатились по щекам — крупные, прозрачные, падали на платок, на грудь, на траву, оставляя тёмные пятна на выцветшей ткани.
— Клянёшься? — спросила она, и в голосе её было недоверие пополам с надеждой. — Честью воинской?
— Клянусь, — повторил он. — Жизнью своей клянусь, честью воинской. Вернусь и заберу тебя. Будь ты нищенка, будь ты княжна — мне всё едино. Ты моя. Поняла?
Она кивнула, вытирая слёзы ладонями. Улыбнулась сквозь них — криво, жалобно, но светло. И от этой улыбки у него внутри что-то оборвалось и замерло.
— Поняла, — прошептала она.
Они стояли, глядя друг на друга, и туман вокруг начинал редеть. Восток разгорался, окрашивая небо в розовое и золотое, и сквозь белую мглу уже проступали верхушки яблонь, крыши амбаров, тропинка, уходящая в сад. Скоро взойдёт солнце, разгонит эту пелену, и тогда станет видно всё — и усадьбу, и дорогу, по которой ему уезжать. А пока — только они вдвоём. Последние минуты, которые он хотел растянуть в вечность.
Данияр медленно, очень медленно поднёс руку к её лицу. Провёл пальцами по мокрой щеке, по веснушкам на носу, по губам — осторожно, едва касаясь. Она замерла, не дыша. Ресницы её дрожали, и на них ещё блестели слёзы.
Он наклонился и поцеловал её.
Поцелуй был лёгкий, почти невесомый — только губами коснулся губ. Но в этот миг всё вокруг исчезло окончательно. И туман, и сад, и усадьба — всё, весь мир сузился до одного прикосновения. Осталась только она — тёплая, живая, пахнущая травами и утренней росой, и это прикосновение, от которого по телу прошла дрожь, сладкая и острая, как первый удар в бою.
Она вздрогнула, выдохнула ему в губы. Потом прикрыла глаза и замерла, принимая этот поцелуй как обещание, как печать на той клятве, что он только что дал. Её пальцы, всё ещё сжимавшие его рубаху, разжались, потом сжались снова, и он чувствовал, как они дрожат.
Это длилось мгновение. Или вечность — он не знал.