Боги, что же это с ней? Она, дочь вдовы, нищая сезонница, позволила господскому сыну целовать себя. Сама прижалась к нему, сама не отстранилась. А он… он клялся. Говорил, что придёт к отцу. Говорил, что им всё равно, что она нищая. Но что, если отец не примет? Что, если выгонит? Что, если запретит даже думать о ней?
Мысли путались, накатывали одна за другой, липкие, тревожные. Она закрыла глаза, но сон не шёл. В ушах всё ещё звучал его голос: «Вернусь и заберу тебя. Будь ты нищенка, будь ты княжна — мне всё едино». Она повторила эти слова про себя, потом ещё раз, и от них внутри становилось тепло, но тут же сменялось холодом: а вдруг это только слова? Вдруг он забудет? Вдруг встретит там, в Сумерье, другую — городскую, красивую, богатую?
Она зажмурилась, закусила губу, и, сама не заметив как, провалилась в беспокойный сон, полный обрывков тумана, чьих-то строгих глаз и чьей-то настойчивой, тревожной руки на плече.
— Вставай, соня.
Мать трясла её за плечо, и голос её звучал с той особой, хозяйски-деловитой ноткой, которая не терпела возражений. Параскея села, мотнула головой, прогоняя остатки сна. Голова была тяжёлая, будто налитая свинцом, глаза опухли и резало от света, который бил в маленькое оконце.
— Солнце уже высоко, — продолжала Светлана, уже натягивая понёву. — Бабы давно на работе, а ты всё спишь. Хозяйка с утра ругалась, яблоки нынче переспевают, говорят, до полудня всё обобрать надо.
Параскея глянула в оконце. Солнце стояло уже высоко, жёлтое, яркое, и туман, который ещё недавно укрывал землю, давно рассеялся, обнажив вытоптанный двор, пыльные кусты, старую, покосившуюся ограду. И в первый миг она не поняла, что не так. А потом вспомнила.
Данияр уехал.
Он уехал сегодня на рассвете. Сейчас он уже далеко, на дороге в Сумерье, и с каждым часом становится всё дальше и дальше. А она здесь. Одна.
— Ты чего застыла? — Светлана всмотрелась в лицо дочери. — Плакала, что ли? Глаза красные. Случилось чего?
— Нет, матушка, — Параскея отвернулась, натягивая через голову рубаху, поправляя понёву. — Со сна просто. Не выспалась.
Светлана покачала головой, но допытываться не стала. Взяла с полки краюху хлеба, отломила половину, сунула дочери.
— Пошли. Позавтракаем на ходу. Нынче много работы.
Они вышли из барака. Жара обещала быть невыносимой. Воздух дрожал над землёй, пахло нагретой травой, сухой пылью и — издалека, из сада — сладким, густым яблочным духом. Птицы заливались на все голоса, в кустах у забора стрекотали кузнечики. Таким же утро было вчера. И позавчера. И всегда.
Но всё стало другим.
Параскея шла к саду, прижимая к груди краюху хлеба, и чувствовала, как внутри, в груди, разрастается холод. Пустота. Так бывает, когда проваливаешься в ледяную воду — сначала обжигает, а потом немеет всё тело. Вот и у неё внутри было пусто и холодно, хотя солнце припекало плечи, и пот уже выступал на спине, на лбу.
В саду бабы уже шумели, перекликались, таскали корзины с яблоками. Корзины были большие, плетёные, из ивовых прутьев, тяжёлые от плодов. Параскея взяла свою — самую потрёпанную, с обломанным краем, — и пошла между рядами, срывая яблоки, не глядя. Руки делали привычное дело, а сама она всё смотрела поверх деревьев, туда, где за оврагом темнела рябина.
Та самая. Где они сидели. Где он впервые взял её за руку. Где гроза застала. Где они поцеловались на рассвете.
— Параскея! — окликнула её тётка Дарина, широкая, краснолицая баба, чей голос перекрывал весь сад. — Ты чего яблоки-то мнёшь? Гляди, какие помятые в корзину кидаешь! Хозяйка за такие знаешь что сделает?
Она опустила глаза. И правда — в корзине лежали мятые, подпорченные яблоки, которые она машинально срывала с нижних веток. Хорошие висели выше, крупные, румяные, но она их не видела. Не замечала.
— Прости, тётя Дарина, — пробормотала она, вытряхивая корзину и начиная заново.
Работала она, не разгибаясь. Яблоки падали в корзину одно за другим — жёлто-зелёные, пахнущие солнцем и садом. Пальцы быстро привыкали, находили плод, срывали, бросали. Но мысли были далеко. Она представляла, как он сейчас скачет по дороге, как ветер треплет его тёмные волосы, как конь под ним ступает легко, ровно. Уехал ли он уже далеко? Может, она ещё успеет увидеть его в последний раз, если выйдет к оврагу, откуда видна дорога?
Сердце забилось чаще. Она бросила взгляд на баб — те были заняты, перекликались, спорили, кто больше набрал. Мать работала в дальнем конце сада, у старых яблонь, и её не было видно.
Параскея выпрямилась, вытерла пот со лба рукавом. Корзина была наполнена едва на треть. Она огляделась — никто не смотрел.