— Из-за него? — тихо спросила Светлана. — Из-за господского сына?
Параскея вздрогнула, подняла заплаканные глаза.
— Откуда ты...
— Материнское сердце всё чует, — вздохнула Светлана. — Видела я, как ты по вечерам пропадаешь. И как светишься вся. Думала, образумишься, не станешь связываться. Ан нет, видать, любовь.
— Любовь, — эхом отозвалась Параскея. — Любовь, матушка. И так больно, так больно...
Она снова разрыдалась. Светлана гладила её по голове, прижимала к себе и молчала. Что тут скажешь? Сама молодая была, сама любила. Помнит, как уходил её муж на заработки, и как сердце замирало от тоски.
— Поплачь, дочка, — шептала она. — Поплачь, легче станет. А там, глядишь, и утихнет. Может, оно и к лучшему, что он уехал. Не пара он тебе, ох не пара.
— Он обещал вернуться, — всхлипнула Параскея. — Клялся. Честью воинской.
— Мало ли кто чего клянётся, — вздохнула Светлана. — Ветром всё уносит. А ты не жди, не мучай себя. Если судьба — встретитесь, если нет — значит, не судьба.
Параскея молчала. Она знала, что мать права. Знала, что надо выбросить его из головы, забыть, как сон. Но как забыть, если он в каждой травинке, в каждом яблоке, в каждом утреннем тумане?
* * * * *
Ночью она снова не спала. Лежала на спине, глядя в темноту, и перебирала в памяти каждое его слово, каждый взгляд, каждое прикосновение. Вспоминала, как он убирал прядь с её лица, и её сердце замирало. Как он смеялся, когда она сказала про замужество. Как он обнял её во время грозы, и она чувствовала тепло его тела, слышала, как бьётся его сердце.
Вот так, ворочаясь и вздыхая, она и не заметила, как за окном начало сереть. А когда первые петухи возвестили рассвет, она вдруг села на лежанке, обхватила колени руками и замерла.
Надо жить дальше. Надо работать, помогать матери, копить деньги. И ждать. Просто ждать. И верить.
Потому что он обещал. Потому что он клялся. Потому что иначе никак нельзя.
Она встала, умылась ледяной водой из бадьи, стоявшей у порога, привела себя в порядок. В маленькое медное зеркальце, которое дала ей мать, увидела своё лицо — бледное, с красными глазами, с опухшими губами. Чужая какая-то. Словно не её лицо, а чьё-то другое, измученное и чужое.
— Ничего, — сказала она своему отражению. — Ничего. Он вернётся. Я дождусь.
И пошла в сад. Снова собирать яблоки, слушать пересуды баб, смотреть на опустевшую рябину. И ждать.
Ждать целый год.
Глава 8
Прошла неделя с тех пор, как Данияр уехал. Семь долгих, бесконечных дней, за которые Параскея исхудала так, что понёва болталась на бёдрах, а рубаха висела на плечах мешком. Она почти не ела — отодвигала миску, прятала краюху хлеба в узелок, говорила, что не голодна. Спала урывками, ворочалась, вздыхала во сне, и мать слышала, как она шепчет чьё-то имя. И всё время молчала. На работу ходила, как чумная, — брала корзину, шла в сад, работала, не разгибаясь, но словно не видя ничего вокруг. Бабы уже поговаривать начали: не присушил ли кто девку, не сглазили ли. Шептались у колодца, качали головами, но в лицо ничего не говорили — Светлану уважали.
Светлана молчала, приглядывалась, ждала. Знала: дочь сама подойдёт, когда прижмёт. Нельзя торопить такое горе, нельзя лезть с расспросами, пока сама не захочет.
Дождалась.
В тот вечер в бараке было тихо. Соседки угомонились рано — день выдался тяжёлый, яблоки нынче уродились на славу, таскали корзины до седьмого пота. Старая Акулина, чьи дети давно разъехались, а сама она доживала век при усадьбе, похрапывала в углу, уткнувшись носом в тулуп. За перегородкой возились дети Прохоровны — малой не спал, капризничал, и мать тихонько укачивала его, напевая что-то тягучее, бесконечное.
Лучина догорала, пламя трепетало, роняло тени на бревенчатые стены, на грубо сколоченные лавки, на связки сушёных трав, что висели под потолком. Пахло вчерашними щами, которые Светлана разогревала к ужину, сырой одеждой, сохнущей у печки, и чем-то кислым, затхлым — запахом бедности, который въелся в стены, в половики, в одеяла и, казалось, никогда не выветрится.
Параскея сидела на лежанке, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку. На ней была та же рубаха, что и в утро отъезда Данияра, — она носила её, не снимая, стирала по ночам, чтобы утром снова надеть. Платок его, тот самый, что он поднял тогда у яблони, лежал у неё за пазухой, у самого сердца. Иногда она прижимала его к лицу, вдыхала, но его запах уже выветрился, остался только свой, и от этого становилось ещё горше.
Светлана пристроилась рядом, протянула руку, погладила дочь по голове. Волосы у Параскеи были спутанные, сухие, выбились из-под платка, и мать осторожно заправила прядь за ухо.