Он пошёл к дому, но краем глаза всё же заметил рыжее пятно среди листвы. Мелькнуло и пропало, словно его и не было. Волосы, что ли? Или просто солнце на листьях рябины сыграло? Рябина ещё зелёная, не красная. Значит, волосы.
Данияр не обернулся. Ещё будут тут всякие девки ему голову морочить, по кустам прятаться, смеяться за спиной. Он воин, княжий человек, ему о другом думать надо. О службе, о долге.
А рыжее пятно так и осталось в памяти — непонятно почему. Словно заноза, которую не видно, но чувствуешь, и чем дальше, тем сильнее. Он отогнал видение, как назойливого слепня.
Когда он вернулся во двор, мать уже стояла на крыльце, подбоченившись, в таком же тёмном сарафане, но уже без праздничной вышивки — будничном. Лицо у неё было строгое, но в глазах пряталась усмешка.
— Завтракать будешь али так и будешь по садам шастать? — крикнула она. — Простынет ведь всё! Я уж и разогревала, и пироги в печь ставила. А он гуляет!
— Иду, матушка, иду, — отозвался Данияр, отряхивая штаны от приставших травинок и сухих листьев.
Он поднялся на крыльцо, мать вдруг шагнула к нему, поправила ворот рубахи, сбившийся на сторону, и тихо, чтоб никто не слышал, спросила:
— Всё хорошо, сынок? Ты какой-то задумчивый уже с утра.
— Всё хорошо, мам, — ответил он, чувствуя, как от этих простых слов сдавило горло. — Просто привыкаю.
Она кивнула, ничего не сказала больше, только погладила по плечу и пошла в дом, к столу.
Данияр шагнул за ней, но перед тем, как войти, всё же оглянулся. Там, за зелёной стеной сада, за белыми стенами дома, за кустами калины, было его детство.
Глава 3
После завтрака, который мать всё-таки впихнула в него силком, Данияр снова потянулся к саду. В горнице было душно — солнце, поднявшееся уже высоко, накалило стены, и даже открытое окно не спасало. Отец ушёл по делам, Радослав куда-то запропастился, а Гаяна с нянькой возились в светёлке. Сидеть и слушать, как мать перебирает его будущих невест, не было никаких сил.
— Пойду проветрюсь, — буркнул он, поднимаясь из-за стола.
— Опять? — Мирослава поджала губы, но скорее для порядка. — Чего ты там забыл, в саду-то? Жара какая, оводы...
— Воздухом подышать, матушка. — Он уже был на пороге. — В Сумерье в казармах таким не надышишься.
Мать махнула рукой — иди уж, неслух. Данияр вышел во двор, щурясь на солнце. День разгорался, обещал быть знойным. В тени амбара лениво возились куры, зарывшись в пыль, где-то сонно брехала собака. Он свернул к саду, толкнул знакомую калитку, и привычный скрип её петель отозвался в груди сладкой, щемящей тоской.
Полуденный сад встретил его гулом — пчёлы гудели в цветущих травах, тяжёлые шмели перелетали с ромашки на клевер. Воздух был густой, пряный, настоянный на мёде и разогретой на солнце листве. Яблоки висели зелёными гроздьями, обещая будущий урожай. Данияр пошёл по тропинке, не разбирая дороги, просто куда ноги несут. Мысли текли лениво, как смола по коре. О службе, о князе, о том, что осенью, видать, снова будет поход — на севере неспокойно.
Он остановился. Что-то изменилось. Воздух, что ли, стал другим? Или просто ветер переменился?
И он увидел её.
Она стояла под старой яблоней. Стояла на цыпочках, тянулась к ветке с крупным, ещё зелёным, но уже обещающим румянец яблоком, и вся её тонкая фигурка вытянулась в струну. Солнце било сквозь листву и падало прямо на неё — горячий луч высвечивал рыжие волосы, собранные кое-как, выбившиеся пряди горели, как пламя.
Данияр замер. Сердце пропустило удар, потом ещё один, потом заколотилось где-то в горле. Он стоял, как вкопанный, боясь шевельнуться, боясь дышать — только смотрел.
Она была... Он не знал, как это назвать. Не то чтобы красивая — он видел красивых, у князя в тереме таких было полно, набелённых, нарумяненных. Эта была другая. Простая, в холщовой понёве, в выцветшей рубахе, босая. Волосы — огненные, непослушные — выбились из-под платка и падали на лицо, на плечи, на спину. Лица он пока не видел — она всё тянулась к яблоку, стоя на цыпочках, и ветка никак не давалась.
Она подпрыгнула — легко, как птица — ухватила яблоко, сорвала, и в этот момент обернулась.
Их взгляды встретились.
У неё были глаза — зелёные, яркие, как трава после дождя, и в них плескался испуг. Настоящий, животный испуг загнанной в угол лесной зверушки. Она замерла, прижимая яблоко к груди обеими руками, и смотрела на него снизу вверх широко распахнутыми глазами. Губы приоткрылись, но ни звука не вырвалось.