Данияр не мог пошевелиться. Время остановилось, растеклось. Он видел каждую веснушку на её вздёрнутом носу, каждую ресницу, каждую родинку. Видел, как дрожит её подбородок, как она кусает губу, пытаясь справиться со страхом. Видел, как солнце золотит её рыжие волосы, и они горят огнём на фоне зелёной листвы.
Она была хрупкая. Такая хрупкая, что казалось — дунь ветер, и сломается. Тонкие руки, тонкая шея, ключицы выступают под выцветшей тканью. И при этом в ней была какая-то скрытая сила, стержень, упрямство — в том, как она продолжала стоять, сжимая яблоко, в том, как смотрела на него, не отводя взгляда, хотя испуг в глазах был такой, что хоть кричи.
Он должен был что-то сказать. Представиться, объяснить, что он не страшный, что не обидит, но язык прилип к гортани. Он только стоял и смотрел, как дурак, на эту девчонку, от которой у него внутри всё перевернулось.
Она первой не выдержала. Быстро, испуганно метнулась в сторону, к оврагу, и пропала за кустами, только ветки качнулись. Данияр рванул было за ней, но остановился. Куда? Зачем? Она его боится. Ещё подумает, что он гнаться будет, как зверь какой.
Он остался стоять под яблоней, тяжело дыша. Сердце колотилось, как бешеное. В руке он вдруг обнаружил, что сжимает какую-то ветку — оказывается, он вцепился в неё, сам не заметил как.
Вокруг всё так же гудели пчёлы, так же пахло яблоками и нагретой травой, так же светило солнце. Но мир стал другим. Совсем другим.
Данияр провёл рукой по лицу, вытер внезапно выступивший пот. Он подошёл к той самой яблоне, где только что стояла она. Поднял с земли оброненный платок — простой, холщовый, с вышитым краем. Поднёс к лицу. Пахло травами и чем-то свежим, чистым, как утренняя роса.
Он сунул платок за пазуху и пошёл прочь. Надо понять, что это сейчас было. Кто она? Откуда? Девка с бараков, яблоки собирает, понятное дело. Но как такое возможно, чтобы от одной встречи внутри всё перевернулось?
Он вышел из сада, прошёл мимо амбаров, сам не заметил как. Очнулся только у конюшни, где Ефим всё ещё возился с Чубаром. Парнишка глянул на него, удивился, видно, что барин сам не свой, но спросить не посмел.
Данияр вошёл в стойло, прижался лбом к тёплой лошадиной шее. Чубар всхрапнул, повёл ухом, но стоял смирно, чувствуя, что хозяину нехорошо.
— Чубар, — прошептал Данияр. — Чубар, я пропал. Совсем пропал.
Конь только фыркнул в ответ. А Данияр стоял и смотрел в одну точку, видел перед собой только её — рыжие волосы в солнечном свете, зелёные глаза, полные испуга, и яблоко, прижатое к груди.
Рыжее пятно из сада обрело имя. Только какое он пока не знал.
Глава 4
Утро в Калиновой усадьбе началось рано. Ещё затемно запели петухи, им ответили в соседних дворах, и скоро весь птичий базар стоял над крышами, будто само небо решило напомнить, что день будет жарким. Данияр открыл глаза, когда первые солнечные лучи только тронули верхушки яблонь за окном. В горнице было свежо — мать на ночь открывала ставни, чтобы выстудить натопленное за день, и теперь пахло уличной прохладой, мокрой от росы травой и чем-то сладким, что тянуло из сада.
Он лежал, глядя в потолок, и перед глазами снова вставало вчерашнее. Рыжие волосы. Зелёные глаза. Испуг, сменившийся любопытством. Он перебирал в памяти каждое мгновение, каждую деталь, и сердце начинало колотиться чаще, будто он не лежал на лавке, а снова стоял под яблоней, боясь спугнуть видение.
Вставать не хотелось. Но в доме уже зашевелились: где-то хлопнула дверь, загремели ухваты в печи, мать запричитала на кухне, выговаривая кому-то из челяди за вчерашнее. Данияр натянул штаны, сунул ноги в сапоги, накинул чистую рубаху — ту, что мать приготовила с вечера, белую, с вышивкой по вороту. Волосы пригладил ладонью, заправил за уши.
Из горницы вышел, когда мать уже накрывала на стол. Пахло свежим хлебом, топлёным молоком, жареным салом — домашним, сытным, уютным. Мирослава окинула его быстрым взглядом, осталась довольна.
— Садись, сынок. Завтракать будешь.
— Не хочется, матушка.
— Как это не хочется? — она всплеснула руками. — С дороги отъесться надо, а ты «не хочется». Садись, говорю!
Он сел, взял ложку, принялся за кашу, хотя кусок в горло не лез. Мысли были далеко. Мать что-то говорила, перечисляла, что сегодня надо сделать, но он слушал вполуха, кивал, и всё ждал, когда можно будет уйти.
Гаяна прибежала заспанная, с растрёпанной косой, плюхнулась рядом, потянулась к пирогу. Данияр погладил её по голове, она улыбнулась, но он уже смотрел в окно, на сад, где за зелёной стеной яблонь скрывалось то, что манило его с самого пробуждения.