Налэнч хотел что-то ответить, старик его оборвал.
— У меня первый закон — послушание, — добавил старик. — Хотите приюта, согните шею.
Павлик поклонился; Влодек крикнул, не оборачиваясь:
— Задра! Сюда!
Появился старый, одетый так же в темное платье, человек с прищуренными глазами в шапочке на лысой голове.
— Вот тебе двое гостей, — сказал ему Влодек, — помести их в домике у ворот, а лошадей в стойла. Сена постели, поесть дай, что и всем… Такие же люди, как и мы: должны есть то же и быть довольными.
Появился ксендз с четками в руках, присматриваясь к гостям.
Павлик, зная, кто это, поклонился низко.
— А руки у духовного лица поцеловать не можешь? — крикнул ему Влодек.
Надо было подойти и поцеловать… Монах благословил его.
На аскетическом лице виден был покой, граничащий с апатией, холодная доброта… Все время шептал молитву и перебирал худыми черными руками крупные зерна четок. Влодек с большим почтением рассказывал ему о приехавших, монах слушал равнодушно.
Пока Павлик разговаривал со стариком, Задра впустил уже Зарембу с лошадьми во двор.
Михно слез с коня, которого мальчишка отвел в конюшню, и подошел к хозяину. Шел, как всегда, с гордым видом, теперь еще и сердитый, так как не успел успокоиться, не так покорно и униженно, как этого требовал Влодек отчасти для себя, а больше для ксендза.
— Мой друг и брат, — промолвил он, — вероятно, уже сказал, что нас сюда пригнало. Милостивый государь, приюти нас пока! Я поссорился со своим князем, но стыдиться мне нечего. Он, безжалостный, живет в явном грехе. Никто его не укоряет, что несчастную жену приносит в жертву негодной любовнице; сердце мое не выдержало этого зрелища, бросил я ему правду в глаза и вот принужден спасаться от гнева.
Влодек и батько, хотя немец, но понимавший по-польски, внимательно слушали.
— Красиво рассказываете, гм, гм! — ответил старик. — Только странно что-то, что вы так полюбили добродетельную княгиню, а к князю ежом стали! Есть ведь там и духовенство…
— Есть, да молчат! — воскликнул Заремба. — Должны поэтому камни кричать, когда люди не говорят. Своего поступка не жалею и не стыжусь. Это бессердечный господин, жестокий, а княгиню уже замучили скверные люди.
Ксендз слушал и тихо читал молитвы. Влодек указал рукой домик и сухо сказал:
— Ступайте же отдохнуть.
Гордый Заремба, не дожидаясь больше, повернулся, нахмурившись, и, кивнув товарищу, пошел, куда указано.
— Ну? — сказал по дороге Заремба. — Здесь мы, пожалуй, долго не высидим; трудно будет выдержать. С горя человек и под сухое дерево спрячется.
В домике было холодно, пусто и негостеприимно… Прислуга ходила молча, словно напуганная.
Едва они расположились отдохнуть, когда послышался обеденный звон.
Опять шли рядами девушки и мальчики с опущенными головами, с руками на груди. Гости издали смотрели.
Вся процессия вошла в двери главного дома.
Друзья не знали еще, как быть, когда и их позвали кушать.
В громадной комнате с большим черным крестом во весь простенок стояли скромные столы в ожидании сотрапезников. У дверей с одной стороны стояли девушки с коротко остриженными волосами, а с другой мальчики в туфлях на босу ногу. Сбоку высилась кафедра для лектора.
На столах были расставлены уже миски и редкие деревянные кубки, а так как день был постный, то пахло постным маслом.
В глубине комнаты ксендз и Влодек ждали гостей, чтобы сесть за стол. Пока что юноша с головой, выбритой по-монашески, с быстрыми глазами, принялся читать или, вернее, пересказывать нескладно латинский текст, лежавший перед ним.
Заремба и Налэнч вошли, посматривая на этот оригинальный монастырь, и стали на указанные хозяином места. Ксендз шептал уже Benedicite и крестил столы. Все молчали, и когда монах кончил, сели.
Заремба посмотрел, что принесли кушать, так как оба проголодались. Был пост: каша с постным маслом, овсяный кисель и небольшая плотва, поджаренная на том же постном масле и сильно пахнувшая, составляли весь обед; вода и слабое пиво довершали меню.
Принялись кушать, а Заремба взялся за хлеб, потому что он показался ему самым сытным, несмотря на то что был черный.
— Не нравится вам моя пища! — сказал с усмешкой Влодек. — У нас пост, греха под моей кровлей не допущу. Ешьте, что Бог дал.
Девушки и юноши хватали молча, что могли, пользуясь хлебом вместо ложек, чавкая и причмокивая.
Юноша у кафедры читал, заикаясь, путаясь, вероятно, и сам многого не понимая, но все его слушали.