Пшемыслав, внимательно слушая, нахмурился. Как и многие люди этого типа, он готов был всего больше добиваться запрещенного или же трудного. Так он впервые пожелал корону, когда сидел в тюрьме, а теперь, когда еще час тому назад колебался, добиваться ли ее, опасения окружающих прибавили ему мужества.
Гоздава подслащал, как мог, свои горькие речи.
— Дорогой наш отец, — добавил он, — мы бы рады принести тебе не одну, а десять корон, но величие не всегда дает счастье и могущество, зато всегда колет людей в глаза. Уже эти недруги Зарембы и Налэнчи таскаются повсюду и убеждают, что ты хочешь стать нам не отцом, но строгим властелином, и что твоя корона означает для нас цепи. Мы в это не верим, но мелкота и непокорные элементы возмущаются. Это не так важно, нас, верных, ведь больше и мы осилим злых, но бранденбуржцы, силезцы, наконец, этот Локоток, что с чехами воюет, беспокойный человечек маленького роста, но великий духом, — все они испугаются короны. Мы за вас опасаемся, ваша милость, так как любим вас.
— Э! — перебил веселым тоном Пшемыслав, обращаясь к Тышку. — Я не робею! Отец наш, Свинка, хочет короны ради мира и сильного единства; я хочу ее не для себя, но ради этих разорванных и страждущих земель. Верьте мне, корона меня не изменит. Каким я был, таким и останусь, а без участия моего совета, комесов и баронов ничего решать не буду. Для землевладельцев всегда буду отцом… Что враги почувствуют тревогу, это и хорошо! На то у меня меч и рыцарский пояс! Без воли Божией ничего со мной скверного не случится, а на что Божия воля, того никому не избежать.
Гоздава умолк, встал Антек Порай, человек тоже пожилой, имевший взрослых внуков.
— Брат Тышко упоминал о Зарембах, ваша милость; мы их знаем: это люди скверные и с весом. Если есть они у вас при дворе, или Налэнчи, гоните их вон.
Вероятно, Порай не обратил внимания, что Налэнч, по прозвищу Крест, так как после войны у него на лице остался красный крестовидный шрам, сидел тут же. Тот вскочил с негодующим видом.
— За что всех нас провозглашаете изменниками из-за одного? Я тоже Налэнч и из тех, у которых на щите красный, а не белый знак, но я верен князю и не позволю, чтоб нам плевали в глаза!
Стали волноваться и другие, так как в палатке было много Налэнчей и даже Зарембов, и все стали заступаться за свою честь, пока князь не велел утихнуть и сказал:
— Я вашу верность знаю и не подозреваю вас; но не могу сердиться и на тех, которые заботятся о моей безопасности. Молчите, раз я не обвиняю.
Но нелегко было успокоить возбужденных рыцарей, а тут еще Порай добавил:
— Так вот и Людек, сын Пакослава, клялся, что не будет мстить за отца, а ведь предал Генриха мучителям…
И громко кончил:
— Не сердитесь на нас, ваша милость, что мы опасаемся короны, чтобы она не была тернистой, как у Спасителя. Вы и в княжеской шапке король.
Собеседники стали провозглашать его здравие и долголетие, а князь, кланяясь, чокаясь и отпивая из кубка, отвечал им в веселом настроении.
Начался более веселый и интимный разговор, стали больше дружиться друг с другом, а в душе Пшемыслава выросло то, чего, вероятно, ни он, ни окружающие не ожидали: вошло в нее мужество, сильное желание короны, решимость отважиться на все, лишь бы ее получить.
Так беседовали они, когда около палатки начался шум и движение… Издали доносился топот многочисленных лошадей.
Эта остановка затянулась сверх предположений; уже близок был вечер, а ближайший ночлег был довольно далеко, и уже подумывали остаться здесь, хотя бы и пришлось опоздать в Гнезно.
Из палатки вышли посмотреть, что за шум, и вдали увидали приближающийся порядочный отряд конницы, направлявшийся к лагерю.
Отряд останавливался, расспрашивал и опять ехал дальше. Никто не мог отгадать, были ли это свои или чужие. Бояться было нечего, так как отряд был меньше присутствующих; не знали только, кто едет и куда.
Пока так рассуждали, закрываясь рукой от заходящего солнца, и не могли прийти к выводу, отряд подъехал ближе. Часть осталась сзади, а один из всадников выехал вперед и подскакал к самой палатке князя.
Люди, видавшие его хотя бы раз, легко могли его узнать, так как он не походил на обыкновенного рыцаря, а другого такого трудно было найти среди сотни. Маленького роста, крепко сложенный, сильный, он правил конем, словно был великан; лицо его сияло воинственностью, а глаза блестели, как раскаленные угли.