Я посмотрела на кусты позади статуи. На задних лапках стояли две крысы. Их глаза были яркими, нахальными, немигающими. Они смотрели нам вслед, пока мы уходили из парка. Наши охранники были довольны.
В подворотнях Сорок второй улицы жались черные проститутки (с виду женщины) в серебряных париках и коротких юбках. «Книжные лавки для совершеннолетних» чередовались с массажными салонами и, что еще хуже, с греческими ресторанами, чад которых напоминал о кругах дантовского ада. Сколоченные на скорую руку кинотеатры рекламировали порнофильмы и фильмы об убийствах, знакомых здешней публике отнюдь не понаслышке.
— Они все такие… непривлекательные. — Реакция Джеральдины была точь-в-точь моей. Но она употребила слово, которым я не пользовалась. — Когда век Кали кончится, они будут счастливы.
— Откуда ты знаешь? — заупрямилась я. — Может, им нравится так жить.
— Сомневаюсь.
На углу Восьмой авеню красовалась еще одна афиша, рекламировавшая митинг в «Мэдисон сквер-гардене». Имя Калки было написано двухметровыми буквами. Под портретом Калки на белом коне значились имена артистов, которые должны были выступить с ним пятнадцатого марта. Смесь шоу-бизнеса и религии резала глаз и внушала смутную тревогу. Я подумала о выступлении магараджи в хьюстонском «Астродоме». Или об Александре Попе на стадионе «Янки». Видимо, целью всей этой шумихи был массовый психоз. Но при чем тут конец? Конец с большой буквы?
Джеральдина смотрела на афишу как завороженная.
— Ты молишься?
Она покачала головой и засмеялась.
— Нет. Вернее, да. В каком-то смысле. Я молилась, чтобы Калки не свалился с этой лошади и не свернул себе шею. Он ужасно боится лошадей.
Мы быстро шли по Восьмой авеню. Бледное солнце махнуло рукой на свои попытки, и небо приобрело цвет грязи. Меня начало знобить.
У пятачка, облюбованного танцорами в стиле «гоу-гоу» (мужчинами), я спросила, как бы выразился Г. В. Вейс, в лоб:
— Что будет с нами третьего апреля? Мы тоже сгорим?
— Мы продолжимся. — Ответ прозвучал слишком быстро.
— В прежней форме?
— Думаю, в измененной. Но точно не знаю. У меня не сохранилось воспоминаний о предыдущем конце света. А у тебя?
— Конечно, нет. — Эта игра начинала раздражать меня. — У меня не сохранилось ничего, кроме воспоминаний о настоящем времени. — Я отступила в сторону, пропуская шедшего мимо наркомана. Его глаза были закрыты; он спал на ходу. — Я не верю, что мы продолжимся.
— Продолжимся. — Когда Джеральдина не молчала, то говорила очень убежденно. Я решила, что у них с Лакшми любовная связь. Именно поэтому Джеральдина стремилась поддерживать веру и помогать им играть в божественность. Или же (возможно ли?) она тоже принимала участие в распространении наркотиков. Я поняла, как мало я знаю о своих коллегах, Совершенных Мастерах. Думаю, если бы у меня тогда была возможность сбежать, я бы сделала это. Меня не вдохновляли идущие за нами по пятам китайские убийцы. Кандидаты в президенты с их повестками. Агенты Бюро наркотиков с обвинительными актами. К несчастью, я нуждалась в деньгах. Нуждалась в «Сан». Нуждалась в Калки. У меня была работа. Но счастья это не приносило.
Таинственный «Мэдисон сквер-гарден» (возле которого не было и намека на сквер) был знаком благодаря телевидению. Здесь проводились съезды политических партий. Охрана свирепствовала. К счастью, наши стражи сумели договориться с коллегами. Нас пропустили, но предупредили, что доктор Лоуэлл только что уехал.
Мы с Джеральдиной вошли в зал. Лучи полудюжины прожекторов были направлены на середину сцены, где несколько человек заканчивало сооружать двенадцатиметровую пирамиду. По словам Джеральдины, это сооружение должно было раскрываться при одном нажатии на кнопку; она сама принимала участие в его проектировании. Вершину пирамиды украшал предназначенный для Калки низкий трон.
У подножия пирамиды стоял маленький седой мужчина с бородой, наблюдавший за монтажом какой-то сложной аппаратуры. Джеральдина представила меня профессору Людвигу Джосси. Он получил Нобелевскую премию за выделение мельчайшей (на тот момент) частицы энергии, кварка. Он преподавал в Лозанне. Много лет изучал Веданту. А недавно признал Калки последней инкарнацией Вишну. Поскольку профессор Джосси был первым крупным ученым, присоединившимся к Калки, это тоже было пущено в ход ради дополнительной рекламы. Видимо, он должен был составлять приятный контраст с рок-звездами, проникшимися верой в Калки. На взгляд постороннего человека, все эти исполнители были абсолютно «задвинуты» (как бы сказали они сами) на идее Конца.