Тогда исчезнет всякая тяжесть и наступит странная, фантастическая жизнь без веса. Она будет продолжаться девять лет по часам Земли, но только три — по часам корабля. И все это время звездолет будет мчаться с одной и той же скоростью к далекой Каллисто, через мрак и холод Вселенной, из мира безмолвия к миру света, движения и жизни.
ТЯЖЕСТИ НЕТ!
Незаметно приблизился день пятнадцатое марта, когда экипаж звездолета должен был погрузиться в сон, чтобы без вреда для себя перенести сравнительно короткий период чрезмерного увеличения тяжести. Широков уже с трудом мог поднять свою пишущую машинку. Кресла в его каюте стали так тяжелы, что приходилось напрягать все силы, чтобы сдвинуть их с места. Ходить, а в особенности подниматься по лестницам, было утомительно. У Петра Аркадьевича было такое ощущение, будто он постарел по крайней мере лет на сорок.
По совету Синьга, он работал теперь полулежа на мягком диване, стараясь двигаться как можно меньше.
— Даже думать стало как будто тяжелее, — заметил Синяев.
Они говорили медленно и невнятно, с трудом двигая губами и языком. Синяев был бледен.
— Я себя плохо чувствую, — ответил он на вопрос Широкова.
Они замолчали, устав от этого короткого разговора, и долго неподвижно лежали: Широков — на том, что отдаленно напоминало диван, Синяев — в кресле. Слышалось только напряженное дыхание. Каждый вздох требовал усилий, словно что-то тяжелое лежало на груди и мешало дышать.
— Я долго не выдержу, — сказал Синяев.
— Сегодня, — ответил Широков.
Он вынул часы. Это был прекрасный хронометр, подаренный ему профессором Лебедевым накануне старта. «Возьмите их, — сказал Семен Павлович. — Эти часы будут верно служить вам все двадцать пять лет».
— Они стоят, — сказал Широков. — Пружина не в силах двигать механизм, все части которого стали в два с половиной раза тяжелее.
Без стука в каюту вошел Синьг. Каллистянский врач двигался с очевидным усилием. За ним вошел Мьеньонь. Будучи моложе своего товарища, инженер шел легче и без видимого усилия нес небольшой плоский предмет, похожий на футляр готовальни.
— Мы пришли пожелать вам спокойной ночи, — улыбаясь, сказал он.
— Кроме вас и нас двух, — прибавил Синьг, — весь экипаж звездолета уже спит. Теперь ваша очередь.
— Наконец-то! — облегченно вздохнул Синяев. — Начните с меня.
— Вы ляжете у себя?
— Да, конечно, — ответил астроном.
Он вышел с обоими каллистянами.
— Разденьтесь и лягте, — сказал Синьг, на мгновение задержавшись у двери.
— Хорошо, — ответил Широков.
Оставшись один, он подошел к стене и нажал кнопку. Беззвучно отделившись от стены, как бы выйдя из нее, появилась широкая мягкая постель.
Ожидать пришлось недолго. Минут через семь оба каллистянина вернулись.
— Ну как? — спросил Широков.
— Гьеорьгий уже спит, — ответил Синьг.
Мьеньонь открыл футляр. В нем находилось несколько прозрачных кубиков, наполненных бесцветной жидкостью, и банка прямоугольной формы.
Широков знал, что это такое.
— Сначала питание, — попросил он, — потом сон.
— Как хотите, — ответил Синьг.
Он положил четыре кубика у сгиба локтей обеих рук Широкова. Через минуту кубики были пусты. Питательный раствор безболезненно впитался сквозь стенки кубиков и кожу внутрь тела.
— Меня разбудят или я проснусь сам? — спросил Широков.
— Проснетесь сами, — ответил Синьг. — Доза рассчитана на двести двадцать пять часов сна.
— Так точно?!
Широков повернулся набок. Синьг заботливо подложил ему под спину подушку.
— Вам удобно?
— Очень хорошо. Давайте!
Синьг поднес к его рту гибкую трубку, соединенную с банкой. На конце трубки находился, раструб, плотно закрывший губы.
— Вдохните все сразу, — сказал Синьг. — Одним глубоким вдохом.
Широков с силой вдохнул. На секунду ему показалось, что фигуры каллистян закачались и как-то странно расплылись. Потом все исчезло, и он погрузился в глубокий сон без сновидений.
Он не почувствовал, как Синьг ласково провел рукой по его лбу и волосам.
— Не забудьте, — сказал он Мьеньоню, — время от времени заходить к ним и передайте об этом Ньяньиньгу. Если заметите малейшую перемену, немедленно разбудите меня.
— Ну конечно! — ответил инженер. — Мы хорошо знаем, что эти два человека для нас бесценны.