Разве могли каллистяне предвидеть то, что случилось?
Глава 3.
МЕДЛИТЬ НЕЛЬЗЯ!
Инженеры комиссии упорно осаждали Куприянова, и профессор, наконец, сдался. В тот же день, а не «завтра», состоялось техническое совещание с участием командира звездолета – Диегоня и его старшего инженера – Мьеньоня. Переводчиком был, конечно, Широков.
Куприянов понимал, как важно выяснить, какие меры надо принять, чтобы восстановить «сердце» звездолета, если оно серьезно повреждено, и упорствовал только потому, что опасался за состояние здоровья Мьеньоня, который тяжелее всех переносил последствия отравления. Диегонь был уже совсем здоров. Перед своим отъездом Синьг рассказал товарищам о диверсии, и каллистяне сами просили ускорить это совещание. Под таким натиском с двух сторон Куприянову пришлось отступить со своих «медицинских» позиций. Все же он заставил Широкова переговорить по телефону с Синьгом и, только получив согласие каллистянского врача, разрешил Мьеньоню встать с постели.
Поздно вечером в палатке Куприянова собрались все члены экспедиции, правительственная комиссия и оба звездоплавателя.
Профессор Смирнов подробно ознакомил собравшихся с устройством дверей звездолета. По его мнению, оставалось только одно – прорезать стену, но сплав, из которого состоял корпус корабля и все его перегородки, был настолько тверд, что никакой инструмент не мог справиться с ним.
– Электродуговые, автогенные и термитные способы резки металлов не годятся в этом случае, – сказал он. – Они могут дать температуру не больше трех-четырех тысяч градусов, а для расплавления металла Каллисто требуется не менее одиннадцати.
– Может быть, у них есть что-нибудь вроде «каллистянского» сварочного аппарата? – спросил Неверов.
– Насколько я знаю, – ответил Смирнов, – нет. Они уверены в крепости частей звездолета и не предполагали, что возникнет необходимость ремонта.
Широков, сидевший рядом с каллистянами, слово за словом переводил им все, что говорилось. Мьеньонь подтвердил, что сварочного аппарата на корабле нет.
– Сколько времени находился диверсант у агрегата? – спросил он.
– Около полутора часов.
– Товарищ Мьеньонь говорит, – перевел Широков, – что этого времени недостаточно для того, чтобы разобрать даже верхнюю часть кожуха машины. А не разобрав, нельзя ничего испортить. Он считает, что диверсия привела только к тому, что придется резать стену и опять сваривать ее.
– Скажите ему, что наши сварочные аппараты не могут дать больше четырех тысяч градусов.
– Это я ему уже говорил.
– Можно попытаться размягчить металл токами ультравысокой частоты, – сказал один из инженеров комиссии. – Спросите его мнение об этом.
Перевод занял много времени. Знание Широковым языка каллистян было еще недостаточно, чтобы перевести такую сугубо техническую фразу. С помощью профессора Смирнова, прибегнувшего к рисунку и математике, задача все-таки была решена.
– Этого делать нельзя, – ответил Мьеньонь. – Такая операция нарушит изотропность металла.
Слово «изотропность» осталось непереведенным. О его значении догадались по смыслу фразы.
Положение оказалось затруднительным. Проникнуть внутрь помещения «котла» и установить, в какой мере потребуется помощь земной техники, надо было как можно скорее. Но как это сделать, если не видно способов открыть дверь?
– Товарищ Диегонь спрашивает, – сказал Широков, – можем ли мы сделать аппарат… я не совсем понимаю, что он говорит… Такой аппарат, чертежи которого имеются на звездолете. Кажется, так? – повернулся он к Ляо Сену.
– По-моему, так, – ответил китайский лингвист.
Инженеры комиссии переглянулись.
– Все зависит от того, что для этого нужно.
Совещание затягивалось по мере того, как переводчики запутывались в дебрях технических слов. Почти каждое из них приходилось переводить очень сложным способом. В переводе принимали участие Смирнов, Манаенко и Аверин.
Совершенно неожиданно пришлось рассказать каллистянам о ранении Вьеньяня. Это произошло тогда, когда Мьеньонь обратился к Широкову с просьбой слетать на звездолет и принести оттуда нужную ему книгу и какие-то чертежи.
– Передайте Вьеньяню записку, – сказал инженер. – Он найдет то, что нужно.
– Синьг просил ничего не рассказывать о Вьеньяне до его возвращения, – сказал Куприянов, когда Широков перевел просьбу. – Но теперь ничего не поделаешь! Расскажите!
Как и следовало ожидать, сообщение о ранении товарища произвело на каллистян очень большое впечатление. Мьеньонь вскочил и взволнованно заходил по палатке. Он что-то сказал Диегоню, на что командир звездолета молча пожал плечами.
Куприянов видел, как Широков и Ляо Сен недовольно поморщились, но не перевели слова каллистянского инженера
Мьеньонь подошел к Широкову.
– Придется мне самому слетать на звездолет, – сказал он. – Проводите меня! Они вышли из палатки.
– Не сердитесь! – сказал Мьеньонь, протягивая руку. (Каллистяне переняли этот жест, не употреблявшийся на их родине.) Широков пожал руку.
– На что же я могу сердиться? – сказал он. – Вы совершенно правы. Но ваши слова справедливы не для всего человечества.
– Я это знаю, – сказал Мьеньонь.
– Мы именно к тому и стремимся, чтобы эти слова исчезли из сознания людей, – сказал Широков.
– Это не так просто. У нас на Каллксто уже давно изменились отношения между людьми, но, как видите, я смог их сказать.
– Память о прошлом сохраняется долго, – сказал Широков.
На корабле Мьеньонь достал нужные ему материалы. Потом он спустился вниз и внимательно осмотрел обе двери и помещение «котла».
– Пройдет много времени, пока мы попадем туда, – сказал он. – Тело вашего товарища будет лежать…
– Там нет нашего товарища! – как ужаленный воскликнул Широков. – Там лежит тело врага и… и…
Он хотел сказать «негодяя», но не знал, как произнести это слово по-каллистянски.
– Кажется, – сказал Мьеньонь, – я сегодня совершаю одну ошибку за другой. Извините! Я не то хотел сказать. Диверсия на корабле, ранение Вьеньяня – все это вывело меня из равновесия. Мы все очень дружны между собой, – добавил он как бы в пояснение.