- Ладно, хрен с тобой. - Гурон тяжко вздохнул и закрыл глаза. - Делай то, что должен. Ты выиграл последний раунд, тебе и карты в руки.
- Давай считать это боевой ничьей, - предложил Кальтер. - Просто нас с тобой погубили разные сети и разные ямы. Только тебя чуть раньше, а меня - позже... Прощай.
И Безликий, вынув у гранаты кольцо, кинул ее в яму так, чтобы она упала рядом с головой бессмертного...
Глава 25
- А я испугалась, что ты не выберешься из этого пекла, - призналась Медея, глядя на пылающую деревню. - И как успехи?
- Если Гурон и впрямь был последним, значит, у Мастера Войны только что закончились бессмертные, - доложил Кальтер. - Однако не все так гладко. Если из меня срочно не выковырять свинцовый горох, скоро я стану для вас бесполезен...
Кальтер и «серая» стояли на околице догорающей деревни с наветренной стороны - так, чтобы дым несло не на них. Их камбоджийская работа была выполнена, осталось дождаться ее окончательного результата. А он до сих пор стоял под вопросом. От Старика-с-Тростью по-прежнему не было ни слуху ни духу.
- Показывай, что там у тебя, - деловито распорядилась Медея. И пока Куприянов оголялся и спускал штаны, она достала из своего рюкзака аптечку. На вид самую обычную, со всеми препаратами и инструментами первой необходимости.
Но в действительности все было не так-то просто.
Наложив на простреленное в четырех местах плечо Безликого нечто вроде большого пластыря, «серая» отклеила тот уже через минуту. Казалось бы, что могло зажить за это время? И тем не менее результат превзошел ожидания. Все четыре картечины были «высосаны» из ран - Медее осталось лишь отклеить их от пластыря и выбросить. Сами же раны не только не кровоточили, но и затянулись. Безо всяких швов и скобок. Единственное, что еще раздражало, это боль, хотя и она мало-помалу утихала.
Точно такой же фокус Медея проделала с простреленным бедром Куприянова. После чего он пошевелил конечностями, убедился, что они в полном порядке и заметил:
- Ну и дела! Чтоб я так жил!
Сказал - и пригорюнился, ибо ненароком вспомнил, сколько ему осталось жить на белом свете.
- Можешь одеваться. Если, конечно, не рассчитываешь от меня на нечто большее, - сыронизировала Медея, которую собственное мрачное будущее, кажется, вообще не тревожило.
- Не имею привычки заводить служебные романы. На моей работе они заканчиваются тем, что приходится устранять свидетелей и подчищать следы, - неуклюже отшутился Безликий. Хотя доля правды в его шутке была.
- Я тоже не заводила романы с игроками, - ответила «серая», упаковывая аптечку. - Но поскольку я больше не Мастер Игры, а ты не игрок, это дурацкое правило меня не волнует. К тому же ты все еще крепенький и бодрый старичок, уж поверь. И я не откажусь закрутить с тобой служебный романчик, если на то пошло. Даже с перспективой проснуться наутро с пулей в башке или с перерезанной глоткой - что мне терять-то?
- Даже так... - Кальтер малость ошалел от столь несвоевременного и сногсшибательного признания. - И что я должен на это ответить?
- Возможно, тоже сказать мне что-нибудь приятное. - Медея улыбнулась, и Куприянов отметил, что в плане привлекательности она утерла бы нос многим брюнеткам, которых он знавал в своей жизни. Да и блондинкам тоже. Вернее, Куприянов отметил это давно - едва она сбросила маску, - но признаваться ей в этом не видел смысла. Зачем?
- Меня не учили говорить комплименты, - пожал плечами Безликий. - И учиться уже поздновато, извини.
- А разве этому вообще где-то учат? - рассмеялась Медея. - Какой же ты все-таки странный человек, Безликий! Злобный, как аллигатор, и вместе с тем наивный, как подросток. Ты можешь до смерти напугать кого угодно одним взглядом, но теряешься, когда надо связать два простых слова.
- Я не теряюсь, - возразил Кальтер. - Возможно, сейчас мне нечего сказать. Тем более, что ты и так знаешь обо мне больше, чем я сам.
- Да брось! - Медея бесцеремонно взяла его за грудки и поставила на ноги. Самое любопытное, что он не сопротивлялся. - Если все пойдет как задумано, нам с тобой осталось жить считанные дни. А если Старик-с-Тростью пропал, нас запрут в разные изоляторы на всю оставшуюся жизнь. И о чем ты станешь думать целую вечность кроме как о своей приемной дочери и ее детях? Неужели будешь изо дня в день пересчитывать в уме трупы, которые оставлял за собой по миру? Тоже мне, ностальгические воспоминания! А не лучше ли будет вспоминать, к примеру, об этом?
И Медея, прильнув к Кальтеру, впилась в его губы жадным поцелуем.