Залом это место трудно было назвать кому-то, кто рос в замках и дворцах, и подобные места ассоциировались скорее с высокими потолками, теряющимися в полумгле, колоннами и множеством скамей для гостей, но только не здесь. Единственное, что тут было воистину огромным — по меркам самого зала, конечно, - это окно, занимавшее всю стену, и последние лучи заходящего солнца ярко светили в него, преломляясь и становясь лишь ярче, заливая кровавым светом всё вокруг. Несколько тонких, как молодые яблони, колонн здесь в самом деле было, но это скорее дань роскоши и красоте, чем в самом деле нужный элемент интерьера, раздумывал Валенсио, идя мимо Советников и представителей знатных домов к небольшому возвышению, на котором уже установили три широких чаши на высоких витых серебряных ножках. Пройдя к ним и мигом отвернувшись, повернувшись к Светлым лицом, Валенсио набрал в лёгкие воздуха. Прохладный и влажный, он успокаивал, охлаждал разгорячённую от быстрой ходьбы, едва не бега, и горестных мыслей кожу, а вместе с ней и душу. Здесь не стояли скамьи и не горели факелы, но на колоннах виднелись хрупкие кристаллы, которые во тьме начинали слабо светиться и уже начинали разогреваться, и видеть их свет в эту ночь Советнику хотелось меньше всего. Лаирендил медленно, словно сомнамбула, прошёл к нему и медленно опустился на одно колено, покорно склонил рыжую голову.
С того момента, как Валенсио прочитал волю Короля, он не переставал думать о том, что будет говорить здесь, посреди знатных особ, что остались в городе и не пожертвовали собой ради Эмиэра, хотя на его коронации клялись и божились, будто с радостью отдадут за него жизнь. «Лжецы и лицемеры, - с презрением подумал эльф, подписывая себя теми же тёмными словами и плотно сжимая губы». О, как хотелось схватить хоть одного из них и ударить лицом о тонкую колонну так, чтобы она переломилась, однако сейчас, как никогда, им нужно было единство, а не междоусобицы.
- Когда гаснет одна звезда, загорается другая. - Тихо начал Валенсио, смотря мимо всех них на особенно большой кристалл над входом в Зал Славы, где каждое поколение хотя бы двое простых Светлых получали титул рыцаря. В тусклом свете, исходящим изнутри живого камня, ему виделось бледное лицо с тёмными, немного печальными глазами. - И свет одной мы ещё долго видим на нашем далёком небе, он не подарит жаркое тепло солнца и не напомнит о тоске подобно луне, но, возможно, это сияние позволит зародиться новой звезде. И если то происходит, моё сердце наполняется счастьем, как у ребёнка. Сэр Лаирендил, вы принесли не только скорбные вести, - голос эльфа дрогнул, стоило ему вспомнить лежащего на лоскутах ткани Эмиэра, - но и надежду, что смерть не становится чертой в нашей жизни. Не сегодня.
Стоило сделать ему паузу и перевести дыхание, отмечая конец собственных слов и давая начало официальной части, как по залу пронёсся взволнованный и в чём-то гневный ропот. Ему хотелось закричать на них, выхватить клинок и поубивать одного за другим, упиться их кровью, но венец сдавил виски, и тысячи голосов зашептали, напоминая о светлой сущности в нём, не давая встать на путь Павшего. Впервые с того момента, как вошёл в зал, Валенсио опустил взгляд на присутствующих и не смог сдержать презрение в своей короткой, мрачной усмешке, почти незаметной, но ставшей лишь более страшной от резких теней, что прорезали его лицо с каждой секундой, с каждым сантиметром, вместе с тем как солнце скрывалось за горизонтом. Не смог он удержать насмешку в голосе, когда вновь заговорил и теперь вонзался взглядом в каждые не опущенные глаза:
- Зал Славы увидит, как юноша становится мужчиной и принимает почётный титул, дарованный ему милостью верховного короля Светлых, Правителя Речных долин, Западных предгорий, Лесов восхода и земель близ реки Нира, белого оборотня этих веков Эмиэра Синьагил. Тогда, когда солнце скрывается за горами и кидает последние лучи на наш замок, когда загораются первые звёзды и на небе проявляется бледная луна, гармония дарит тебе новое имя, как и всем твоим братьям по оружию, дарит семью и свободу, какой обременены те, кто сегодня будет лицезреть новую звезду Светлых. - Едкий шепоток кого-то из лордов коснулся слуха Валенсио: «Как будто бы короля коронует, как соловей поёт», а потому после короткой паузы заговорив вновь, эльф вперил взгляд в наглеца и заговорил громче. - Однако свобода кончается там, где начинается воля Короля, Совета, Регента, и их воля превращает свободу в смерть по собственному усмотрению, желанию. И это касается каждого в равной мере, и правосудие настигнет каждого, что ступил с нашей тропы на Тёмную дорогу, протоптанную и удобную.
Мужчина повернулся к чашам и взял с края левой тонкий серебряный нож, закатал рукав, безжалостно оторвав пуговицы и не обратив внимания на их жалкий звон по каменным плитам пола.
- Выполняя посмертную волю Короля, я провозглашаю тебя Лаирендилом Огненного хрусталя. - Лезвие легко скользнул вдоль вен с внутренней стороны предплечья, и горячая кровь хлынула в чашу, но не обратил внимания Советник на слабость в ногах и лёгкое головокружение, не поморщился от боли и колких мурашек, побежавших по правой щеке. Эльф отложил кинжал и щедро почерпнул собственной крови пальцами, обернулся к юноше, что торопливо поднял голову. Сейчас Валенсио видел перед собой будущего рыцаря и того, кто был рядом с Льюисом во время войны, и потому не жалел свою жизнь на то, чтобы тот прошёл посвящение. Пальцы его заскользили по щекам и лбу юноши, вырисовывая удивительно тонкий для его дрожащих рук узор, переплетающийся и затейливый, и слова его вторили движениям, повергая Совет и прочих Светлых в шок. Чем дольше рисунок, чем длинней речь, тем более славен рыцарь, тем старше его титул. - Кровью своей я благословляю тебя, воин, и вместе с тем заклинаю: да прольётся как можно меньше твоей жизни под ударами чужих клинков, и да не иссякнет твоя верность Королю вместе с жизненными силами; пусть не оставит тебя свет ни в одном из мрачных дней грядущего; не постигни ты смерть любимых.
Не обращая внимания на слабость и про себя нашёптывая заклятия, латающие рану на левой руке, Валенсио обернулся вновь к чашам и теперь опустил пальцы в лёгкую серебристую пыль, наполненную магией, силами, каких ему самому было никогда не видать, но он и не желал их. Пыль липла к крови и щипала нежную эльфийскую кожу, и мужчине было жаль мальчика-рыцаря, ведь боль его наверняка будет невыносимой и удушающей. Но Лаирендил не дрогнул и тогда, когда пыль въедалась в его кожу, вливалась в его кровь и наполняла силами, отравляющими и лечащими одновременно. Глаза его сияли яростно и счастливо одновременно, и свет этот сменил насмешку на губах Советника нежностью, как если бы он увидел восторг собственного ребёнка, коих у него никогда не было. И в третий раз обернулся эльф к чашам, с тоской глянул на последнюю, наполненную хрустальной водой. Из родника на вершине западных гор эта вода наполнялась светом звёзд и была чище слезы младенца, теплей материнских объятий и в то же время холодней взгляда врага, и Валенсио ненавидел касаться этой воды, хоть ничего плохого он и не ощущал притом. Более того, он готов был наполниться счастьем всякий раз, если только замечал этот волшебный блеск, однако сейчас в сердце его поселилась тьма, и от неё становилось душно, не хотелось ни одной радости, кроме как ещё раз заглянуть в глаза Короля и услышать его устало-насмешливый голос, отражённый от стен Зала Совета. Набрав воду в серебристую округлую плошку, Валенсио обернулся к юноше и, придерживая сосуд одной рукой, второй принялся омывать лицо Лаирендила, не сводя с него взгляда, не в силах сокрыть тепло собственных прикосновений. Наконец, когда омовение закончилось, и даже огненные волосы эльфа стали влажными, Валенсио отступил и указал на чашу с водой: