- Обещай, что не причинишь ему вреда, Морнемир, - в поле моего зрения появился Виктор. Наспех надетые штаны и накинутая на плечи рубашка, растрёпанные волосы и абсолютно потерянный вид, но глаза его сверкали уверенностью и злостью. - Если ты что-то ему сделаешь, я сделаю всё, что смогу, лишь бы ты умирал долго и мучительно.
Полукровка сощурился и обратил на него взгляд, который был не менее жестоким и уверенным, затем выпрямился и глянул вампиру прямо в глаза:
- Я - эльф. А значит честь для меня прежде всего. Я сдержу своё слово и спасу твою проклятую подстилку, а когда вы наберётесь сил - уберётесь отсюда куда подальше.
- Идёт, - вампир кивнул, а затем, повернувшись ко мне, протянул было руку, но что-то его остановило - я видел, каким мучением это отозвалось на его лице, а затем просто ушёл прочь.
- Прости, Льюис, - прошептал Габриэль мне на ухо. - Ему нельзя было сейчас это делать. Потом. Потом. А сейчас держись, любимый. Я буду поддерживать тебя. Ты только держись.
Исчезло ощущение тонкой ладони на плече, исчезло ощущение тепла и спокойствия, тут же хлынула чёрная ненависть, желающая поглотить абсолютно всех: Морнемира, столь высокомерного и надменного, Виктора, который не смог защитить меня от этого проклятия, Габриэля, который оставил нас в такое время, Джинджера, который открыл на меня охоту, мать, которая ничего не говорила, королей и королев, которые внезапно умерли - абсолютно всех. Морнемир сделал ко мне шаг и сел напротив меня на корточки:
- Запомни мои слова, Камаэль, - если ты встанешь на путь мести, я сделаю всё, чтобы остановить тебя и заточить на веки в двимеритовый гроб. Если ты встанешь на этот путь, ты не получишь ни от одного из эльфов поддержки и укрытия.
- А пошёл ты, папаша, - прорычал я и тут же получил звонкую, крепкую пощёчину, от которой в голове всё зазвенело.
Ненависть с новой силой окутала меня, и я рванулся в оковах, сдирая кожу на груди и животе, оскалив клыки в сторону полукровки. В его глазах промелькнул страх, и я лишь больше воодушевился, начиная рваться из оков, подбадриваемый голосом Павшего в голове. Он шептал, срываясь на крики и тихий, бархатный смех, он говорил и молчал, оглаживая моё сознание и отравляя душу, но яд был столь сладок, что противиться я не мог. Медальон Куарта на шее дрогнул и стал затягиваться.
- Ты обзавёлся полезной игрушкой, Камаэль, - усмехнулся Морнемир, поднимаясь на ноги и начиная ходить вокруг меня. - Тонкая, эльфийская работа, знаешь ли. Работа светлая, ненавидящая тьму, и она поможет мне вразумить тебя, мальчишка. Ты слишком рано во всё это ввязался, ты не знаешь ещё ничего, что могло бы спасти тебя от проклятия Павшего. Понимаешь ли, в нашем мире о них стараются не говорить, потому как эти ублюдки перечеркнули судьбы многих великих людей. А этот был тварью, каких поискать. Прикрывался светлой кровью, но был порождением самой тьмы. Когда мой дед отверг его и женился на моей бабке, я чуть было не лишился семьи из-за этого ублюдства во плоти. Но моей дед оказался проворнее и сильнее, и убил его. Благо, к тому моменту, как твой покровитель вернулся из мира мёртвых, уже была рождена моя мать, да и подросла. Но из-за того, кто сейчас делит твоё тело с тобой, умерло слишком много людей. Я бы с удовольствием сейчас позволил тебе истекать кровью и страдать, умирая, но я дал слово твоему поганому брату, а у меня на него особые планы.
- Только попробуй что-нибудь ему сделать, грязнокровый, и я убью тебя в этом самом подвале, - рассмеялся я, не узнавая своего хриплого голоса. - Я развешаю твои кишки по стенам, а из костей сделаю себе украшения.
- О, поверь мне, мальчик, Виктор будет страдать больше тебя, - смеялся Морнемир, ходя так близко возле меня, что я мог чувствовать его запах, что я мог бы до него достать, если бы не было оков, но был беспомощен. Ненависть питала меня изнутри, но уничтожала, не давала вдохнуть чистого воздуха. - Я буду уничтожать его душу, а ты ничего не сможешь с этим сделать. Но сперва я уничтожу тебя, а затем займу твоё место рядом с ним. И он не сможет мне противиться - просто примет меня, несчастный и разбитый. О, сколь несчастным он бывает порой, если бы ты знал. Как он страдал несколько дней назад, когда пришёл ко мне, а я принял его в свои объятия, ласкал так, как ты никогда не сможешь. Он был счастлив в моих объятиях, был рад оказаться в моей кровати и самостоятельно подставлял мне зад.
- Ты лжёшь! - заорал я, заметавшись в оковах, но замерев от зверской боли в лодыжках и кистях. - Виктор так никогда не сделал бы!
- Не веришь, малыш? - полукровка оскалил клыки в ухмылке и уложил ладонь мне на голову, и я потерял себя в даримых воспоминаниях.
Я видел вампира, который распростёрся на кровати, раздвигая ноги и шепча имя полукровки, умоляя его не тянуть. Я слышал довольный шёпот Морнемира, который говорил, что Виктор не пожалеет и прибежит ещё раз к нему за повторением. Видение растаяло, и я беспомощно обвис в оковах, рухнув на камень и опустив голову. “Я говорил тебе, Льюис, - сладко прошептал голос в моей голове, и я почувствовал, как слёзы катятся по щекам. - Не бывает вечной, верной любви, малыш. Все они предадут тебя, и ты останешься один, погружённый в пучину боли, как и я. Будь со мной, мой миньон, и ты не останешься один никогда. Я всегда согрею тебя и буду ласкать, когда тебе будет угодно. Лишь открой мне двери, мой избранник, и я сделаю для тебя всё, что угодно”. Горькие слёзы текли по щекам, а из груди рвался вопль отчаяния. Я хотел верить, но почему всё случилось так? Хотелось вскрыть грудную клетку и вырваться прочь, выпустить этого Павшего, довериться ему. Тьма клубилась вокруг меня, но мне было уже не до этого. Хотелось найти Виктора и уничтожить его собственными руками. Почему именно он оказался тем, к кому я привязался, почему именно между нами пролегла крепкая связь? Почему ушёл Аэльамтаэр, а не он? Горькая усмешка судьбы, которой всё ни по чём, которая может подчинить себе движение звёзд, повернуть вспять течение времени, но в этот раз ей было угодно поставить меня на перепутье, на страшную развилку, обе дороги которой полны обещаний, но обе хранят в себе тысячи и тысячи отравленных ножей, которые так легко не заметить и угодить в ловушку измены.
- Ну давай, Камаэль, покажи себя, - шептал Морнемир, но голоса его я почти не различал, стараясь избавиться от ножа, что вонзили воспоминания полукровки в мою душу. - Откройся, Павший.
Вопли рвались из груди один за другим, разрывая лёгкие и горло, вместе с ними уходила боль, но вливалась тьма. Казалось, что где-то внутри меня открылась чёрная дыра, которая поглощает тьму вокруг. И именно этот момент выбрал Морнемир, чтобы провести ритуал. Два острых изогнутых кинжала пробили мои ладони, войдя в камень, на котором я лежал, словно тот был для них обычным маслом. Сил на крики уже не хватало, а слёзы катились по щекам и, кажется, оставляли ядовитые следы шрамов.
- Продолжай, Льюис, кричи, - довольный шёпот полукровки обжёг ухо, а затем очередная порция боли пронзила мой зад.
Крепкие руки полукровки сжимали бёдра, а унижение и ненависть собирались в тугой комок в груди, крики вновь начали рваться из груди, а слёзы вновь хлынули из глаз.
- Я выбью из тебя всю эту мерзость, Камаэль, я напою тебя собственной кровью, и ты вновь станешь прежним Льюисом. Только не сопротивляйся. И тебе, и мне это мерзко до ненависти, но надо, - приговаривал Морнемир, мощно двигая бёдрами, а я не мог даже пальцы сжать в кулаки.
- Иди ты к чёрту! - проорал я во всю глотку и тут же всхлипнул - полукровка запустил пальцы мне в волосы, потянув назад, а затем особенно мощно двинув бёдрами, отчего ножи едва не прорезали мне ладони дальше.
Полукровка двигался резко, быстро, едва не вздёргивая меня на своей габаритной плоти. Я чувствовал, как рвётся задница, но вместе с тем Морнемир доставлял и удовольствие, впрочем, совершенно неспособное усмирить боль. Спину жгло чем-то непонятным, но мне на миг показалось, что поверх ран проходятся калёным железом, ковыряются в них и доставляют такую боль, что перед глазами проносится жизнь, прощаясь со мной. Прикосновения полукровки не доставляли такого удовольствия, как доставлял Виктор, но и думать сейчас о брате я не мог себя заставить - это тут же вызывало такие вспышки гнева, что, пожалуй, могли бы убить меня самого. Морнемир довольно посмеивался и не переставал всаживать в меня свой пульсирующий, возбуждённый член, едва не разрывая изнутри.