Обращённого прорвало, он говорил без остановки, но с придыханием, смотрел в одну точку. Губы его то и дело искривлялись словно от боли, по лицу проходили судороги мучений, в глубине глаз очнулось сострадание, жалость, которых я раньше не видел в его глазах. Дрожь сотрясала его тело, пусть сам он того не замечал, а голос срывался на более высокие ноты. По щекам его покатились слёзы.
- Отец был нежным прежде, до того как совсем сошёл с ума. Мне приходилось сидеть дома - первые лет десять своей жизни я был прикован к кровати и не мог ходить. Они с братом ухаживали за мной, а мне казалось, что проще умереть, чем быть им такой обузой. Я рассказал об этом им. А они посмеялись, сказали, что я ещё их всех переживу, да ещё и буду жалеть о том, что так говорил. Вскоре я начал ходить, благодаря брату стал сильнее, но они решили не рисковать мной. Держали меня взаперти, и только изредка выводили на улицу вдохнуть воздуха, чтобы я совсем не умирал дома. Когда отец избил брата, мне показалось, что душа напополам раскололась. Они оба были важны для меня, как никогда. Как… как воздух. Но отец всё меньше соображал. Он хотел выгодно меня женить или выдать замуж, он даже знакомил меня какое-то время с герцогинями и герцогами, а потом спился. Брат был Советником, большой шишкой, мозолью на пятке у Тёмных. Они желали его смерти, власти над нами. В один из тихих, спокойных вечеров отец совершенно пьяный лежал в гостиной, а затем… затем к нам ворвались Тёмные. Джинджер и Камилла, парочка других тёмных эльфов. Они трясли отца и требовали от него моего брата, а я вступился за него, развязал драку, но был повержен. Они взяли меня в плен, хотели выкуп, огромную сумму. Ни у нашей семьи, ни у Светлых не было тогда такого количества золота. И я остался здесь. Отец мёртв, брат мёртв. Я их действительно пережил.
Обращённый уронил голову на ладони и судорожно вздохнул, останавливая слёзы. В моей же голове творился такой сумбур, что в пору было вешаться на двимерите и раскачиваться, подобно обезьяне на лиане, распевая песенку про ром и пятнадцать душ на сундук мертвеца. Сердце стучалось о рёбра с остервенением, явно желая пробить их, надавать мне пощёчин и уйти в пятки, где тихо и спокойно, никто не трогает, а ещё иногда дарят стильную обувь. С трудом сглотнув ком тошноты, я сдержал дрожь, поглядел на эльфа:
- Твой брат… Элдарон… Аэльамтаэр… Габриэль? - едва заставил себя выдавить имя.
Он поднял на меня отсутствующий взгляд и кивнул. Сердце, если бы у него были бы волосы и руки, уже рвало бы на себе первые.
- Элерион? - тихо спросил я, вглядываясь в фигуру обращённого и пытаясь понять, прозвучал ли гром за окном или это был звук падения моей задницы в огромную лужу.
Дрожь прошлась по телу блондина, он напрягся, выпрямился, повернул ко мне голову.
- Откуда ты знаешь моё имя? - голос похож на сталь. Тонкую, звенящую, подобно клинкам на битве, в глазах отразился страх, ужас, но вместе с тем - робкий свет надежды.
- Габриэль… Аэльамтаэр перед смертью попросил меня… Спасти некоего Элериона. Теперь… теперь я понимаю, кого и от чего мне надо спасти, - тихо произнёс я, чувствуя, что ещё немного и не смогу сдержать вопль.
Вот он - Элерион, которого мне поручил спасти любимый эльф. Сидит, дрожит от пролитых слёз и рассказывает историю своей жизни, чтобы вечером вновь повесить меня на цепи и молча смотреть, как брат меня избивает. Часть пазла сошлась, мысли с грохотом соединились, как старые железнодорожные составы, а голова разболелась пуще прежнего, грозя свести меня в могилу. Вот она первая причина Габриэля помогать нам - спасение родного брата, который столько лет провёл в компании “плохих парней”. Вот, откуда такая лютая вражда Аэльамтаэр и Джинджера. Но Виктор? Как во всём этом замешан Виктор? Ведь… Тревожный колокольчик запоздалого, крепкого заднего ума затрещал в мозгах. Я кинулся к эльфу и схватил его за плечи, вглядываясь в его глаза:
- Виктор… Это ведь не Виктор всё время был здесь, так? Говори!
Он притих, испуганно глянул на меня, сжал губы и попытался отстраниться, вяло упираясь руками мне в грудь, покрутил головой из стороны в сторону.
- Говори! - Заорал я, встряхивая эльфа и едва не тряся его, как балду для тренировок.
- Это не он! - Со слезами на глазах выкрикнул эльф и вырвался из моих внезапно ослабших рук.
Элерион вскочил, выпрямился, как пружина, а затем обхватил себя за плечи, сгибаясь, словно бы ломаясь. В глазах был туман, переходящий во тьму. Я глядел на обращённого и не мог ухватиться за его образ в эти мгновения полнейшего отсутствия почвы под ногами. Ненависть, злость, что созревали во мне всё это время, вскрылись, как огромный, наболевший гнойник. Ярость пульсировала в венах, заменяя кровь, разгораясь тьмой, печать на спине готова была раскалить моё тело и расплавить все имеющиеся кости. Павший чувствовал слабость, брешь в моей защите, которую некогда, казалось, тысячелетия и миры назад во мне пробил Морнемир для защиты. Желваки ходили на скулах, дыхание было рваным, порывистым, шторм всё не утихал, ногти до крови впивались в ладони, грозясь и вовсе их пробить, прорвать, оставить дыры, какие некогда оставляли во мне все эти создания. Слова обращённого стали последней каплей, последним ударом.
- Я буду убивать вас всех одного за другим, - сквозь зубы процедил я, сверля взглядом тонкий стан юноши и уже представляя, как буду одну за другой с хрустом ломать его кости, заставлять его вопить от боли, молить о пощаде, милосердии, упиваться его беспомощностью. Видел, как следом найду обоих братьев и буду уничтожать их по крупицам с ещё большей жестокостью. - Я порву вас на частички, слышишь, Элерион? И начну я не с тебя. Начну с Джинджера. Я выпущу ему кишки и напьюсь его кровью прямо на твоих глазах. Чтобы ты знал, каково это, когда твоё любимое создание, твой ангел умирает на твоих руках. О, если бы ты знал, как я желал твоей смерти и смерти Джинджера, когда Аэльамтаэр угас в моих объятиях!
- Замолчи, - прошептал обращённый, содрогаясь от слёз и отходя от меня ровно настолько, насколько я приближался к нему, пока он не встретился спиной со стенкой. - Умоляю, перестань! Мы… я не желал ему смерти! Никогда!
- Ты позволил ему умереть, ты не остановил Джинджера! - взовопил я, вцепляясь в плечи эльфа и поднимая его над полом, провозя его по стене и впиваясь взглядом в его лицо, стискивая его взгляд. - Не желал ему смерти, но и не пытался остановить Костлявую. Ты дрожишь перед Джинджером от страха, от желания. Этот якобы сильный вампир, квинтэссенция гнева и гнили всех Тёмных, кто он для тебя? Что в нём для тебя важнее, чем всё то, что для тебя сделал родной брат, а?!
Обращённый забился в моих руках, как бабочках в банке, пытаясь дотянуться до моего лица или шеи. Крики рвались с его губ, и это было слаще любой музыки.
- Убей его, - сладко зашептал голос в моей голове, оглаживая душу, раздувая ярость, разгоняя её по венам. - Пусть он умрёт первым, будет первой жертвой во имя Аэльамтаэра. Ты же хочешь этого, Льюис. Хочешь его крови. Сколько ещё таких осквернённых ты убьёшь, чтобы Светлая кровь была отомщена? Давай же, Льюис!
- Льюис! - дикий, полный ужаса и боли вопль отрезвил меня. Обращённый юноша рыдал навзрыд, хватаясь за собственную грудную клетку. Опьянённый яростью и болью, попавший под влияние Павшего, я едва не вырвал сердце ни в чём неповинного Элериона, которого должен был спасти, которого должен был оберегать, как зеницу ока, ради Габриэля. Я медленно отпустил его, он рухнул на колени, содрогаясь всем телом и стараясь отползти от меня подальше, закрывая голову руками.
- Эй… Элерион, - пробормотал я, подходя к нему и опускаясь рядом, осторожно протягивая к нему руку.
- Не трогай! - закричал обращённый, полоснув когтями по моей скуле и отшатнувшись, глядя на меня абсолютно затравленным взглядом. - Ты… ты такой же, как Джинджер!
- Это Павший, - отзываюсь я с каменным спокойствием, хотя кинутая в ужасе фраза и больно кольнула моё самолюбие. - Я не хочу причинять тебе боль. Давай… давай уйдём отсюда, а? Здесь рукой подать до Туннеля. Ты перестанешь зависеть от Джинджера, вернёшься к Светлым - ты будешь моим протеже.
Он несколько мгновений смотрел на меня, а затем отвернулся, склонив голову и занавесившись волосами:
- Прости, Льюис, не могу. Джинджер… он хоть и сволочь, но ты знаешь, что делает любовь с душами. Я не протяну без него и дня. Он нужен мне, как воздух.
- Хоть ты и понимаешь, что нифига ему не нужен, да? - поинтересовался я в ответ на это заявление, проникаясь ещё большим уважением к этому самоотверженному созданию. - Что стоит всему этому закончиться, и он не вспомнит о тебе, да?