Я даже невольно улыбнулся таким воспоминанием, а затем поднял взгляд на здание, перед которым остановился в своей задумчивости. Семиэтажный, на мой взгляд просто огромный, отель как раз начинал работать толком - по крайней мере, у охранника не было сонного выражения лица, которое гарантирует смерть любому, кто подходит ближе, чем на два-три метра. Наспех вытащив свой фальшивый паспорт и карточку, ему соответствующую, я нырнул в тёплый холл и стащил с головы капюшон куртки, с блаженством ощущая, как нос и щёки приятно покалывает, как тепло начинает разливаться по телу. У стойки регистрации было пусто - естественно, какой дурак сунется в Фэрбэнкс в марте, рано утром, когда никакие паромы и туристические автобусы не ходят, а сами туристы прибывают чаще днём или вечером? А потому никаких проблем с регистрацией - кроме разве что часового ожидания в тепле и уюте администратора - у меня не было, и я спокойно разместился в своём небольшом номере. И первое, что сделал - залез в ванную. Сперва я, конечно, едва не выпрыгнул с воем и воплями, потому что после почти двух недель на холоде без нормальной тёплой воды, которой можно обмыться, мне было безумно горячо. Но Аэлирн усадил меня обратно в ванную едва не силой, произнеся странную, непонятную фразу крайне нравоучительным тоном: “Nado, Fedya, nado!” Мне, это, конечно, ничего толком не сказало, но я понял, что стоит посидеть и отогреться - все равно ведь не выпустит!
Следующим пунктом была мягкая, тёплая кровать с полноценным одеялом, которое приняло меня в свои объятия, как опытная куртизанка, давно не получавшая внимания клиентов. Ну, или я нырнул в её объятия, как неопытный горе-любовник, не знающий, как толком обращаться с дамой и куда что привпихнуть. Потому что я не знал теперь, как устроиться в кровати. До чего дошёл! Я крутился, вертелся, пытался устроить себе гнездо. По крайней мере, Аэлирн сказал, что именно так я и выглядел со стороны - как цыплёнок, который изо всех сил старается разместить своё тщедушное тельце в огромном, холодном гнезде, потому что мамка ушла искать ему червяков. Конечно, на это высказывание я показал ему кулак, а он только посмеялся надо мной. Но этого я уже не слышал - стоило мне обнять подушку и уткнуться в неё носом, как я провалился в глубокий сон, лишённый, извините за каламбур, всякого сна.
Наверное, именно такие беспробудные чаянья являются куда как более утомительными двух суток без сна. Когда ты ложишься в постель и удобно устраиваешься, ты бессознательно настраиваешь себя хоть на какое-то мимолётное видение, будь то воспоминание о давно забытой жизни или вчерашнем дне, укоризненное и ехидное напоминание из детства, когда ты обмочился перед всей группой продлённого дня, или мечты о несбыточном будущем, а может, обыкновенная сборная солянка, не несущая в себе никакой информации. Но вот, ты закрываешь глаза, твоё тело расслабляется, ты подавляешь свой последний зевок и теряешь над собой всякий контроль, летишь в какую-то пропасть, пытаешься вырваться, а потом - только пустота. Потому что ты всё же провалился в ту чёрную бездну, никто крылатый не подхватил тебя, ты не зацепился слабыми пальцами за выступ или чью-то руку, и упал на дно Марианской впадины. И толща воды - этот жидкий антрацит - давит на тебя, придавливает, схватывает лёгкие, нажимает на веки и усталый мозг, требующий разрядки, и ты покрываешься ледяной испариной, пытаешься плыть, но всё тщетно. Только тратишь зря свои силы, пытаясь вырваться из этой бездны, напрягая все свои мышцы, особенно ту, что гонит по твоим жилам кровь, пытаясь докричаться до тебя - очнись, очнись скорее! Наверное, именно тогда, когда я оказался в подобном бездонном кратере, я понял, что именно чувствуют вампиры, когда засыпают в лежачем положении. Мне было холодно, я не контролировал себя, не мог заставить своё тело пошевелиться, а ещё мне было очень страшно. И лишь единственная тонкая серебристая нить, что обвивала мою шею, проникала в моё тело и опутывала всё внутри своим сиянием, помогла мне отделить себя от этого отнюдь не сладкого дурмана. Я почувствовал ярость, стремление, уверенность в завтрашнем дне, желание победить любой ценой, вырвать свою жизнь - покоцанную и истерзанную - из вражеских клыков и когтей. Я ни с чем не мог перепутать это чувство, не мог не узнать того, кто подарил мне этот свет. И тянулся всем своим существом к созданию, что боролось неизвестно где, чтобы принести победу, чтобы принести мир.
Мир. Какое сладкое, звучное, раскатистое слово - словно водопад обрушивается из твоих уст, наполняя этим звучанием всё вокруг, разукрашивая всеми возможными цветами, напоминая, что есть ещё что-то, за что стоит бороться. Мы давно обратили лёгкое слово “свобода” во что-то иное, заковали его в цепи и превратили саму суть свободы в ненужную побрякушку, блеск которой так манит многих. Но те немногие, что добираются до неё окольными ли путями, напрямик ли, - оказываются разочарованы, когда глядят на несчастного мотылька-светлячка, связанного нитями бюрократии и обязанностей, должностей, который никак не может оказаться тем, что мы искали. Многие борцы за свободу шли к своему идеалу. Кто - к миру без предрассудков, кто - к миру без войны, кто - к миру под одной, своей собственной, властью, кто - к миру без людей, а кто-то - к скидыванию с себя всех обязанностей. Но все они приходили, как правило, к одному и тому же выводу. Каждый - к разному, но столь болезненно-однотипному. Те, что воевали за мир без предрассудков и суеверий, в конце концов оказывались в плену собственных предрассудков, из-за чего погрузили столько жизней во мрак, столько судеб оборвали своим рвением. Что есть мир без войны? Чтобы до него добраться, надо провести множество войн, надо уничтожить множество живых созданий, а после - наверняка остаться в полном одиночестве. Тогда не будет никаких обязанностей, только инстинкт выживания, сохранения себя самого, своей жалкой шкурки. Люди созданы для войны. Они - идеальные орудия Марса, гнева, Дьявола. Даже самые изнеженные, ласковые существа, верящие в мир и ненасилие, буду желать конфликтов, будут желать борьбы и соперничества, кровавой бойни. Не вслух, нет, тихо - сами про себя, чтобы никто ни в коем случае не узнал об этом. Ведь мечтать о войне - это ненормально, как считают другие. А считают ли? Что есть, в таком случае, свобода?
- Эй, романтик, просыпайся!
Я подскочил, как током ударенный - ничего не соображал, крутил головой из стороны в сторону, как сова, перед которой стали вертеть живой, орущей дурниной мышью.
- У меня от твоих размышлений уже голова болит, поднимайся и идём смотреть город, - ухмыльнулся Павший, явно довольный тем, что смог меня разбудить таким варварским способом.
- Ну ты и ублюдок, хочу я тебе сказать. - Пробурчал я, выпутываясь из одеяла и свешивая ноги с кровати. Ступни мои тут же обдало прохладным сквозняком, разогнавшим мурашки по разгорячённому телу. - Тебе не говорили, что неприлично так пугать людей, когда они спят и размышляют?
- Нет, ни разу не слышал. Давай-давай, копуша, поднимай задницу. Думаю, даже Екатерина Великая быстрее выбирала себе наряд для очередного бала, чем ты поднимаешься с кровати.
- У тебя неприлично хорошее настроение, знаешь? Я бы его тебе в прямую кишку засунул, чтобы ты перестал так радоваться и язвить. - Я замер перед зеркалом с расчёской в руках, глядя на свои закудрявившиеся волосы, совершенно спутанные и похожие на тёмно-коричневое кучевое облако с двумя белыми полосками. - И вообще, скажи мне какое-нибудь заклинание по распутыванию волос, иначе мы отсюда не выберемся никогда.
- Заклинание не подскажу, но могу расчесать, - какая-то снисходительность появилась в его голосе, и я потрясённо поглядел на расчёску, что легко выпорхнула из моих рук.
Я почувствовал прикосновение чего-то прохладного, свежего и бархатистого к собственной шее - мимолётное, от которого мигом забегали табуны обеспокоенных, любопытных мурашек по телу. Я чувствовал, как чуть приподнимаются мои волосы, как расчёска проходится по ним, почти не причиняя боли и распутывая жуткие колтуны. Я не чувствовал такого спокойствия, пожалуй, с тех пор, как матушка расчёсывала мои волосы в глубоком детстве, а такого не было уже лет одиннадцать как.