– А потом заберёшь моё тело в свою власть, – огрызнулся я, хоть слова мужчины и пробудили во мне страх, ужас, и я тут же уткнулся лицом в грудь Павшего, стараясь перебороть дрожь. – Как же мы тогда выберемся, Аэлирн?
– Под мои крылом, – нежный шёпот над моим ухом, холодные руки на талии, а дыхание, которого у духа быть не должно, обожгло холодом. – Ты забыл? Я буду оберегать тебя, потому что эти звери…
– Это всё из-за тебя! – срываюсь на вопль и пытаюсь вырвать руки из крепкой хватки, чтобы вмазать как следует и стереть самодовольную ухмылку с этой рожи. – Если бы ты не был здесь, всё было бы хорошо, не было бы всей этой гонки! Это ты во всём виноват, Аэлирн. Ты и подобные тебе.
– И это ты говоришь после того, как этой ночью сам просился в мои объятия, сам умолял о том, чтобы я тебя не оставлял и продолжал брать до самого рассвета? – Такое ядовитое и колкое ехидство в голосе бывшего эльфа окрасило мои щёки стыдливым румянцем, а когда уж он с полной уверенностью и властностью стиснул мои ягодицы, боль сорвала с моих губ стон. – После того, как сам разводил передо мной ягодицы и просил “всадить” тебе поглубже, ты говоришь, что было бы лучше без меня? Думаю, даже твой Виктор не смог бы лучше тебя трахнуть.
– А ну перестань! – едва не срываюсь на вопль, когда он разворачивает меня к стене лицом и вталкивается до самого основания в и без того болящую, растраханную задницу.
– Разве тебе было когда-нибудь так хорошо, мой милый однокрылый? – шепчет и страстно вздыхает, начиная двигаться сильно и резко, то и дело прикусывая кожу у меня на плечах, зарываясь лицом в мокрые волосы. – Не говори мне о единении душ с твоим братом. Не смей мне говорить об этом, слышишь? Ты отмечен моим, ты будешь моим до конца своих веков – даже после смерти. Мы с тобой связаны, как сиамские близнецы, связаны крепче кого-либо. И эта связь вознесёт тебя на небеса удовольствием, ты будешь моим и только моим, ясно тебе? Я не отпущу тебя.
Его движения становились лишь грубее, но в то же время доставляли мне столь яркое удовольствие и счастье, что моя уверенность начала давать трещину. Хотелось стонать и молить змия, чтобы никогда не останавливался и не отпускал ни на мгновение, чтобы его руки продолжали так же крепко обнимать меня, чтобы его крылья так же нежно трепетали и ласкали мой слух, а слова успокаивали. Хотелось поверить ему и поддаться, чтобы вечность с этим существом никогда не кончалась и продолжала полыхать пламенем страсти и неуловимой связи, которая пылала на моей спине тёмными символами печати. Слёзы сдавливали горло, а стоны уже никак нельзя было удержать в груди. Крепкая плоть распирала изнутри, то и дело проезжаясь по простате, отчего я распластывался по стене, а ноги мои разъезжались в стороны, дрожали от яркого, мягкого, раскатистого удовольствия, которое жжением распространялось по телу, растекалось неудержимой лавиной, и от этого приятные иглы впивались в тело. Перед глазами плясала тьма, которая то и дело вспыхивала пятнами кристальной воды и белоснежной плитки. Это было невыносимо, сильно и выжигало изнутри. Откуда-то издалека до меня долетали обеспокоенные крики персонала, которые пытались выяснить, отчего же один из их постояльцев, к которому уж точно никто не приходил, вдруг издавал такие сладостные рулады. Уж не плохо ли ему или он мастер одной руки? Тихий смешок Аэлирна вырвал меня из забытия:
– Когда же ты перестанешь шутить в серьёзные моменты, маленький мой?
– Хватит, прошу, остановись, – кричу в голос, впиваясь пальцами в плитку, едва не выпуская когти.
И он исполнил мою просьбу – вытащил свою плоть из моей разгорячённой задницы. Сперва я возблагодарил небеса, а потом осознал, что сейчас сойду с ума, если этот подлец не продолжит и не трахнет меня с толком и расстановкой! Тихий, довольный смех Павшего ласкал слух, пока он медленно (мучительно медленно, сукин сын!) разворачивал моё неповоротливое и непослушное от возбуждения тело к себе лицом.
– Мне всё ещё не стоит продолжать? – улыбается, показывая свои опасные острые клыки и посверкивая сапфировыми глазами с глубинным кровавым отблеском у зрачков. Стоило мне мучительно застонать и прогнуться в спине, как его ладони подхватили меня под бёдра, поднимая вверх и вынуждая обнять его у талии ногами. – Ну же, хороший мальчик, попроси. Только попроси, и я отдам тебе всё удовольствие, предоставлю тебе весь мир, все миры, мой сладкий. Я отдам тебе всё – лишь позволь иногда направлять тебя, как сейчас, как вчера.
– Прошу тебя, – выдыхаю почти беззвучно, обвивая шею мужчины руками, уже не желая выказывать сопротивление, упираться. Ведь уже и так ясно, что он… Необъяснимый, непонятный, отвергнутый, одинокий, преданный, ожесточившийся, кровожадный и такой нежный, как сейчас, когда обнимает меня, поддерживает и направляет, подсказывает. И пусть, пусть этот путь не доведёт меня до добра, пусть приведёт меня в горящие костры Ада, во тьму Чистилища – в эти мгновения ничто не могло быть лучше прикосновений его губ к моему лицу, к моим губам, его ладоней на бёдрах и ягодицах, и его плоти внутри меня, что распирала и давила на простату. – Прошу, Аэлирн!
Он ответил на мольбу поцелуем. Именно таким, который мог бы меня поддержать сейчас, не дать сломаться и свалиться в снежную пургу ужаса и отчаяния. «Прости меня, Виктор, прости. – Мысленно шептал я, приникая к холодным, жгучим губам Павшего, забываясь и отдаваясь его поцелуям, рукам, негласно принимая сладкую патоку его власти.» Пусть. Пусть будет так. В какой-то момент, когда мужчина сорвался на резкие и едва не грубые движения, мне показалось, что изнутри меня заполняет тоска, гулкая и гадкая, обволакивающая – не моя грусть. И Аэлирн это почувствовал, мигом притискивая меня к себе, обнимая ещё и крылом, кусая за шею не до крови, лишь отвлекая от чужих чувств, которые я не был обязан делить, которые не обещал брать на себя. Не сейчас, слышишь? Может, именно это моя судьба – кровожадная, мстительная, судьба воина, осмеянного и изгнанного прочь. Всё было, как в тумане, и лишь удовольствие, коим меня наполнял эльф, заслоняло меня от ужаса и неопределённости. Сейчас, именно сейчас надо делать самый последний выбор и шаг – раскрыть чёрные крылья войны и уничтожить тех, кто причинял нам боль – мне и ему – или позволить себе облачиться в неподъёмные белоснежные доспехи спасителя, которые потом не снять, пока не захотят другие. Пока не решат облить доспехи смолой, украсить чёрным, тьмой, выдать благородство за подлость и обличить в том, что ни коим образом к нам не относится. Да, именно сейчас, Аэлирн. Лучше нашей необъяснимой страсти и любви быть ничего не может. Никому не объять это, не понять и не объяснить – они далеки от подобной тайной близости.
И именно тогда, когда это понимание настигло меня и осветило разум, удовольствие, которое готово было разорвать меня на куски, перехлынуло через край вместе с моим криком, который приглушил поцелуй Павшего. Плоть, до того напряжённая до невозможности, исторгла струю семени, которое сперва тяжёлыми каплями украсив мой торс, затем стало стекать вслед за водой, а я почувствовал, как мою задницу наполняет прохладное семя мужчины. Пока я стонал и пытался собрать себя в кулак, Павший обнял меня, а после, покинув моё тело, осторожно и так ласково, как никому было не суждено, поднял на руки, и вскоре прохладные простыни и перина приняли меня в свои объятия. Когда он рухнул рядом, довольный и, не побоюсь сказать, счастливый, облизываясь и едва не урча, перина под ним ощутимо прогнулась, как если бы он стал абсолютно телесным. Какова же наша сила теперь, Аэлирн, на что мы теперь с тобой способны? Перебарывая дрожь и слабость, я подкатился к нему под бок и уткнулся носом в подмышку:
– И что дальше?
– Обсохнешь, съешь завтрак и отправимся в Уайзмен, – проворковал мужчина, приподнимаясь на локте и нависая надо мной.
Белоснежные пряди упали мне на лицо, чуть пощекотали и обдали приятным запахом – пряным, точно корица и гвоздика смешались вместе. От людей так не может пахнуть. Но он и не человек, не чистокровный эльф. Погибший, воскресший и сейчас уже более чем когда либо похожий на живое создание. И такая нежность теплилась в груди, урчала под сердцем маленьким домашним котёнком, что улыбка невольно расползалась по губам. Тихо фыркнув, я подался вперёд и осторожно прикусил некрупную жемчужину его соска, сорвав с его губ едва слышный, довольный вздох. Пальцы его зарывались в мои волосы, перебирали, ласкали, а я утыкался в его торс лицом, вдыхал неуловимый запах, обвивал руками его крепкое, прохладное тело. А затем осмелился и осторожно коснулся его крыльев. Боги! Какая мягкость и шелковистость окружили мою ладонь, точно коснулся самых облаков, сотканных из шёлка, бархата и любви – возвышенной и чистой. Но в то же время я чувствовал стальную крепость, которую он мог сомкнуть вокруг меня и спрятать от всего на свете. Почему у него два крыла, а у меня лишь одно и то – шрамы, оставленные когда-то давно, когда я смел ненавидеть это создание?..