— Быстрее! Не задерживаемся!
Мы буквально выбежали из грузового отсека. На бетоне царила привычная для прифронтового аэродрома суета. Грузовики подвозили боеприпасы, техники возились возле самолётов, неподалёку стояли несколько транспортных Ан-26, а дальше, на отдельной площадке, вращали винтами Ми-8. Именно они должны были доставить нас к конечной точке нашего путешествия. Нас торопили не зря. Причина такой спешки была понятна без дополнительных объяснений. Рассвет уже начинался, но над землёй ещё лежал плотный туман. Пока он держался, вертолёты могли сравнительно безопасно пройти к Куито-Куанавале. Часам к восьми солнце быстро его съест, видимость станет почти идеальной, а вместе с ней возрастут и шансы попасть под огонь южноафриканской артиллерии или встретиться с авиацией противника. Задача экипажей была предельно простой: успеть доставить подкрепление, забрать раненых и уйти обратно раньше, чем закончится это короткое преимущество.
Мы побежали к вертолетам. Ми-8, на котором предстояло лететь нашей группе выглядел далеко не новым. На бортах виднелись следы многочисленных ремонтов, кое-где свежая краска резко отличалась от выгоревшей заводской, а возле грузовой двери я заметил несколько аккуратно заделанных пробоин. Пока мы занимали места вдоль бортов, в кабине о чём-то оживлённо спорили пилоты.
— Да аккуратнее ты, мать твою… — донеслось оттуда на чистом русском языке.
Через секунду появился пилот — смуглый кубинец лет сорока. Увидев наше удивление, он только усмехнулся.
— Чего смотрите? В Союзе учился. В Кременчуге. Русский помню… особенно тот, которому инструкторы учили.
Из кабины тут же раздался ещё один голос:
— Хватит языком чесать! Закрывай дверь!
Эту фразу с лёгким африканским акцентом произнёс уже ангольский пилот. Заметив мою улыбку, кубинец негромко сказал:
— Здесь почти все лётчики через Советский Союз прошли. Поэтому и матерятся не хуже любого прапорщика. У нас экипаж смешанный, я португальского не знаю, Висенто испанского, вот на русском и разговариваем.
Винты лениво вращались, разгоняя влажный предрассветный воздух, а чуть в стороне стояли два Ми-25. Их хищные силуэты даже в сумерках выглядели внушительно. Тяжёлые ударные машины, созданные в Советском Союзе, давно стали для ангольской армии едва ли не главным аргументом в любом серьёзном бою. Они сопровождали транспортные вертолёты, прикрывали колонны, охотились за отрядами УНИТА и, если требовалось, могли за несколько минут превратить в дымящийся металлолом целую батарею или укреплённый лагерь.
Погрузка заняла считанные минуты. Наш Ми-8 оторвался от земли почти одновременно с остальными машинами, и вскоре небольшая группа легла на курс. Четыре транспортника растянулись колонной, а ударные Ми-25 заняли позиции по бокам, периодически уходя немного вперёд или в стороны, словно прочёсывая местность.
Летели низко. Иногда казалось, что шасси вот-вот заденут верхушки деревьев. Под нами бесконечной зелёной волной тянулся буш, разрезанный редкими извилистыми речками, заболоченными низинами и едва заметными грунтовыми дорогами. С такой высоты невозможно было понять, где заканчивается одна роща и начинается другая. Если где-то внизу сейчас сидела засада УНИТА с переносным зенитным комплексом или крупнокалиберным пулемётом, заметить её было практически невозможно.
В кабине никто не разговаривал. Гул двигателей забивал любые слова, а лица сидевших рядом людей становились всё серьёзнее. Даже Мигель перестал озираться по сторонам и теперь молча смотрел в иллюминатор. Чем дальше мы уходили на юг, тем заметнее становились следы войны. Попадались выгоревшие участки буша, разрушенные деревни, взорванные мосты, возле которых темнели остовы сгоревших грузовиков и бронетранспортёров. Несколько раз я различал длинные извилистые траншеи, замаскированные позиции и свежие воронки от тяжёлых снарядов.
Минут через сорок впереди показалась широкая река, а за ней — Куито-Куанавале.
Даже с воздуха было видно, что этот маленький городок давно живёт под непрерывными обстрелами. Над горизонтом висела дымка от многочисленных пожаров, местами поднимались тонкие столбы чёрного дыма, а вокруг аэродрома земля казалась испещрённой тысячами тёмных пятен.
Наши вертолёты начали снижение. Когда Ми-8 завис над полосой, я окончательно понял, почему пилоты так спешили. От аэродрома осталось одно название. Бетон был разбит авиабомбами и артиллерией, по краям взлётной полосы зияли глубокие воронки, несколько уничтоженных самолётов так и остались стоять там, где их застала очередная бомбёжка. У одного Ан-26 отсутствовало крыло, другой выгорел почти полностью, превратившись в закопчённый металлический каркас.