Глория вспомнила, как в преддверии того рокового часа спросила у карлика:
«Чем ты занимаешься здесь?»
«Ищу утерянную формулу каббалы! — ответил он. — Формула позволила бы каббалисту создать живое существо… даже человека…»
— Библейские смыслы бесчисленны, — прошептала она. — Их не исчерпаешь.
Мраморные философы наблюдали за ней мертвыми глазницами, как и все три головы адского пса Цербера. Кувшины глухо позванивали.
— Парацельс изложил не весь рецепт. Он опустил самое главное… Действие нельзя повторить!
Она разговаривала то ли с давно почившим алхимиком, то ли сама с собой. Мысли приходили из пустоты, облекались в слова.
— Что наверху, то и внизу… Желая уподобиться Творцу всего сущего и слиться с ним, маг пытается создать своего Адама…
Если бы сейчас ее увидел Лавров, то принял бы за безумную.
— Желая уподобиться… — бормотала она, глядя на кувшины. — Уподобиться…
Глория не видела воочию доктора Шестакова, но его образ был четким и ясным, как если бы он отражался в зеркале. Доктор курил трубку с гашишем, уподобляясь Шиве и желая слиться с ним на пике наркотического экстаза. В сизоватом дыму мелькали лица мужчин и женщин… несчастный путешественник Карякин с перерезанным горлом… сгоревший заживо доктор Маух… утонувший Паша Нефедов… ее муж Толик, погибший в аварии…
— Новая смерть, — констатировала она. — Тамара Шестакова.
Когда Антон Рябов переступил порог ее дома, он принес эту смерть с собой. Та уже стояла в его зрачках.
А доктор Шестаков курил индийскую коноплю и купался в мистических фантазиях. Он готовил смесь золотого порошка, красного вина и уксуса… и намазывал тело прекрасной Маши Рамирес… Он копался в навозе и таскал большие стеклянные бутыли…
— У него нет серебряной коробочки с розовыми шариками! — воскликнула Глория. — И он не знает, как менять воду. Еще ему нужна кровь… Ему нужна кровь!.. Кровь…
Она села обратно в кресло и вернулась к записям Агафона. Здесь тоже чего-то недоставало.
— Я догадываюсь, чего…
Царь Соломон на картине смотрел на царицу Савскую, которая согнулась в придворном поклоне. В этом таился заветный смысл. Подсказка…
«Моя царица», — любил повторять Агафон.
— Где ты, тролль? Отзовись! Я почти у финиша.
Неспроста тогда упала эта картина. То был знак. Неспроста умер Агафон. Он перешел черту…
— А я осталась по эту сторону, — бормотала Глория. — Я осталась, чтобы… чтобы…
Все вокруг потемнело, и она «провалилась» в прошлое…
Теофраст Бомбаст фон Гогенгейм, известный как Парацельс, колдовал над стеклянными сосудами с водой. Они были закрыты бычьими пузырями, но этого оказалось недостаточно.
На дубовом, изъеденном химикатами столе горела свеча. Алхимик возился с какой-то вязкой субстанцией, что-то невнятно бормотал. Он изготавливал «сулеймановы печати», дабы прочно закупорить сосуды. Справившись со своей задачей, он трижды ударил по печати на горлышке бутыли и произнес какие-то слова на древнееврейском языке…
Жидкость в сосуде приобрела голубой цвет и как будто закипела. Парацельс проделал то же самое со второй бутылью, и жидкость в ней окрасилась кровью.
Глория внимательно прислушивалась, но не сумела разобрать слов. Внутри бутылей образовались пузырьки, которые превратились в… почти человеческие лица. Красное было отвратительным, а синее — ангельски прелестным.
Глория ахнула и отшатнулась. Алхимик повернулся в ее сторону, вглядываясь в густую темень в углу лаборатории. По ее позвоночнику пробежал холодок.
«Ты не можешь меня видеть, — мысленно твердила она. — Не можешь!»
— Как ты проникла сюда? — осведомился Парацельс.
— Не знаю…
— Чистосердечный ответ, — усмехнулся он.
Глория была разочарована его более чем обыкновенной внешностью. Упитанный, с круглым лицом, в красном колпаке и темной рабочей блузе. Так мог бы выглядеть лавочник, а не великий маг.
Парацельс отвернулся и, как ни в чем не бывало, продолжил свои опыты. Среди разных веществ и снадобий на его столе Глория заметила склянку с бурой жидкостью. Кровь?
— Каждую неделю мне необходим глоток свежей крови, — сидя к ней спиной, заявил алхимик. — Не для себя, как ты понимаешь.
Он взял в руки серебряную коробочку и пинцетом достал оттуда розовый шарик, видом и цветом похожий на жемчужину.
— Это их еда…
Глория молча кивнула, хотя Парацельса, по-видимому, не интересовала ее реакция.