— Кто-нибудь может подтвердить, что в тот вечер вы находились дома?
— Я был один.
— Жаль.
— Вы меня подозреваете? — возмутился доктор. — Абсурд! Зачем мне убивать Тамару? Нам было комфортно друг с другом, я по-своему любил ее, а она — меня. Нас все устраивало.
— Редкий брак обходится без конфликтов.
— Разумеется, порой у нас возникали разногласия. Но мы, как интеллигентные люди, умели находить компромисс. У вас есть жена?
Следователь вспомнил свою расплывшуюся сварливую супругу и невольно поморщился. Они ругались почти ежедневно: из-за нехватки денег или из-за детей, которые росли ленивыми и дерзкими.
— Вот видите! — заметил его гримасу доктор. — Семейная ссора — не повод для убийства.
— После смерти вашей жены осталось какое-то имущество?
— Только личные вещи. Деньги Тамара тратила, а недвижимости у нее не было. Даже квартира, в которой мы живем… жили… принадлежит мне.
— Значит, вы ничего не унаследуете?
— Кроме вороха ее одежды, украшений и косметики — ничего.
Следователь тоскливо взглянул в окно, выходящее на задний двор. Стекла давно пора мыть. Жалюзи не мешало бы поменять на новые.
— Вы так и не ответили… насчет измены, — обронил он. — У вашей жены был любовник?
— Я не лез ей в душу.
— Хм!
— Она, в свою очередь, не устраивала допросов мне.
— Вы изменяли ей с одной и той же женщиной или с разными?
— Это не относится к делу.
— Все же мне придется побеседовать с ними.
— С кем? С моими случайными партнершами? Я не помню их имен.
— Но кого-то вы помните?
— Компрометировать женщину, которая доставила мне удовольствие, — это подлость.
— Вы отказываетесь помогать следствию?
— Я отказываюсь подставлять невиновных. Я был женат, всегда прямо говорил об этом. Я не собирался разводиться с Тамарой, и все это знали.
— Кто — все?
— Пациентки, которые испытывали ко мне симпатию…
— Пациентки! — выразительно повторил следователь. — Врачебный кодекс допускает интимные связи с больными?
— А уголовный?
— Это не преступление. Скорее, аморальный поступок.
— Скажите еще, нарушение библейских заповедей! — фыркнул Шестаков.
Следователь был не в духе. У него болела поясница, а съеденная за обедом пища камнем лежала в желудке. Он мечтал быстрее освободиться, покончить с писаниной и этим бесполезным разговором. Доктор ни в чем не признается, а доказательств его вины нет, как и мотива. Тамару Шестакову, которая решила сократить путь из супермаркета домой по темному безлюдному скверу, мог убить кто угодно — пьяный хулиган, наркоман, обозленный вор. А не ограбили ее, потому что преступнику не пофартило.
— Ваша жена часто покупала продукты в том магазине, возле которого ее убили?
— Довольно часто. Возвращаясь с работы, она заходила туда за фруктами или йогуртом.
— А потом шла по тропинке через сквер?
— Я тоже хожу тем путем, как и многие жители нашего двора. Не понимаю, почему нельзя проложить дорожку и поставить фонари там, где удобно людям? Честно говоря, в последнее время в сквере небезопасно. Шатаются разные типы, курят, устраивают тусовки: панки, рокеры, спортивные молодчики и их развязные подружки. Тамара могла сделать им замечание в резком тоне. Она любила наезжать. Н-да…
— Вы исключаете убийство из ревности?
— Совершенно! Абсолютно исключаю!
— Я бы не был так категоричен…
— Вы правы, — согласился Шестаков. — В жизни чего не бывает! Но маловероятно, что Тамара погибла от руки кого-то из моих пациенток. Это все обеспеченные, приличные дамы…
— Вы думаете, убивают только неимущие?
Доктор думал, что этот следователь, его кабинет, это немытое окно, скользкие вопросы и ответы, равно как и смерть Тамары — составляющие какого-то иного измерения, иного мира, где нет места божественному великолепию Шивы и всех тех чудес, которые сопровождают бытие и промысел Бога. Какая бездна лежит между вселенной людей и Богов!.. И как ему хочется преодолеть эту страшную манящую бездну…
Глава 20
Антон хлопнул дверью студии и стремительно зашагал прочь. Внутри у него бурлило, кипело негодование. Перекошенное от ужаса лицо Маши запечатлелось в его сознании. Он не мог отделаться от ее образа.
— Теперь Эрна… — бормотал он. — Теперь я должен пойти к ней…
У входа в метро Антон сообразил, что все еще держит под мышкой железную ножку от штатива. Он поколебался и сунул ее в урну. Ножка осталась торчать, словно веха, которая отмечала этапы его замысла.