— Это прекрасная идея, Джеффрай, — пробормотал он, почтительно касаясь маленького золотого потира и диксоса. — Мне следовало бы подумать об этом самому. Это поможет нам собраться с мыслями, чтобы обдумать наши планы.
Джеффрай с сомнением покачал головой.
— Сейчас я не уверен, Элистер. Может быть, это и не было такой уж прекрасной идеей. Я даже не захватил облачения, так спешил удалиться от этой кровавой бойни. Ты думаешь, он простит нам это?
— Конечно, — мягко ответил Камбер.
Джорем очнулся от оцепенения и принял покровец, протянутый отцом.
— Но мы не знаем наверняка, можно ли служить на этом жертвеннике, — продолжал Джеффрай. — Мы даже не знаем, служили ли эйрсиды мессу такой, какой мы ее знаем сейчас.
Видя его нерешительность, Ивейн подошла к архиепископу сзади, положила руки на плечи и прижалась щекой к спине.
— О, Джеффрай, я уверена, все было именно так, как теперь. — Райс взял сундучок и лампу, чтобы Джорем расстелил покров на жертвеннике. — Но даже если и нет, по-моему, этим стенам давно пора услышать слова мессы. Это станет обрядом памяти Девина.
Даже Джеффрай со своей нерешительностью ничего, не мог возразить, он просто смотрел, как Джорем положил распятие, поставил две полусгоревшие свечи в простых деревянных подсвечниках, провел над ними руками, воспламеняя их, и потушил лампу.
Камбер вынул и поставил на алтарь потир и дискос, затем извлек из сундучка плоскую металлическую коробочку, а из нее — четыре просфоры и осторожно положил их на плоскую золотую тарелку — дискос. Джорем достал обтянутые кожей стеклянные кувшины с водой и вином и поставил их рядом.
Камбер встряхнул изрядно помятую узкую пурпурную епитрахиль и с легким поклоном положил ее на дрожащие руки Джеффрая. Несколько мгновений Джеффрай смотрел на епитрахиль, затем покачал головой.
— Не могу, Элистер, — прошептал он. — Да простит мне Бог. В первый раз с тех пор, как принял священный сан, не могу. Я видел, Элистер! Мне пришлось смотреть, как они четвертовали его! В моем сердце не осталось милосердия к ним. Господи, я любил этого мальчика как родного сына!
— Я тоже, — прошептал Камбер.
С этими словами он принял епитрахиль из негнущихся пальцев Джеффрая, коснулся ее губами, надел, словно лунатик, отошел к западу и ждал, пока остальные соберутся вокруг него. Он указал Джеффраю на место слева от себя, поставив Райса между ним и Анселем. Справа встали готовые прислуживать ему Ивейн и Джорем. Внешне спокойный Джебедия встал напротив, присоединившись к ошеломленному Грегори и Джессу.
— In nоminе Pаtris, еt Filii, еt Spiritus Sаnсti. Amеn, — прошептал Камбер в то время, когда его рука очертила знак его преданности, знакомые слова обряда придавали ему мужества. — Intrоibо аd аltаrе Dеi.
— Ad Dеum qui lаеtijiсаt juvеntutеm mеаm, — отозвались остальные.
«Я взойду к алтарю Господнему и к Господу, который дает мне радость в этой жизни…»
— Judiса те, Dеus… — продолжал Камбер. — Воззрись на меня, о Господи, и уведи меня от тех, кто несправедлив и лжив.
— Quiа tu еs, Dеus… В Тебе, о Господи, моя сила. Почему Ты выделил меня? И почему печаль переполняет меня, — отвечали остальные.
Они служили в память о Девине. Они хотели, чтобы значение каждого слова пересилило их горе и возродило их для борьбы. В ту ночь у них не было книги, по которой можно было бы читать, поэтому каждый сказал то, что помнил и что имело для него какое-то значение в их общей печали, что-то для надежды, силы и мужества, для движения вперед.
Камбер служил по обычаям Ордена святого Михаила, подавая причастие каждому участнику обряда. Он опускал священный хлеб в благоговейно протянутую руку, за ним следовал Джорем с чашей. Когда они закончили, Камбер обрел покой, позволивший почти забыть о горе. Теперь по крайней мере он знал, что смерть Девина не была напрасной.
Той же ночью Ансель вернулся в Грекоту вместе с Камбером и Джоремом. Теперь, когда указ регентов был разослан, в Гвиннеде не осталось места, где последний граф Кулдский мог бы показаться, не опасаясь за свою жизнь. А появление нового монаха в большом доме епископа останется незамеченным. После того как в его волосах была выстрижена тонзура, а сами они были перекрашены в светло-каштановый цвет, Ансель был представлен общине Грекоты как брат Лоркэн, писец-михайлинец в штате епископа Элистера. Смены одеяния и цвета волос оказалось достаточно, чтобы спрятать Анселя и без помощи волшебства.