— С огнем играешь, Ванюша! — буркнул Прохор. — Слишком много на себя берешь! Смотри, государь опять озвереет от твоих выкрутасов и порвет тебя, как тот Тузик грелку!
Я решил прервать поток угроз, лившийся из уст моего слишком правильного воспитателя:
— Прохор, ты чего такое говоришь? Ваня-то тут при чем? Это же я решил никому ничего не докладывать и это же самое приказал Ване.
— Спелись! — продолжал бурчать воспитатель. — Совсем от рук отбились! Нашли друг друга на почве нелюбви к дисциплине! Но ничего, вот вернемся на родину, мы с князем Пожарским вам такую сладкую жизнь устроим!
— Деда не вмешивай, — хмыкнул я. — Он уже старенький, ему волноваться нельзя.
Прохор аж подскочил.
— Волноваться нельзя? А как ему не волноваться, если ты постоянно в какую-нибудь херню вляпываешься? Да еще и умудряешься и так херовую ситуацию превратить в полный и окончательный… звиздец!
Мне стало чуть стыдно, тем более в словах воспитателя наличествовала большая доля истины.
— Ну так из лучших же побуждений, папка… Прости, больше не буду…
— Не будет он!.. — Прохор уселся обратно на стул. — Из лучших побуждений!.. Знаешь, куда вымощена дорога лучшими побуждениями? — Я кивнул. — А что лучшее — враг хорошего? — Я опять кивнул. — Ладно, проехали. Тем более, если говорить откровенно, сделали вы все правильно. Что у вас еще по планам?
За меня ответил Ванюша:
— Петрович, постоянное общение с государем влияет на тебя не лучшим образом: вон уже и орать начал, только потом к конструктивному диалогу переходишь…
— Иди в пень, Олегыч! Ближе к телу!
— Ок, Петрович. А запланированы следующие мероприятия…
Только колдун успел закончить доклад, как у меня в кармане завибрировал телефон.
— Слушаю, деда.
— Лешка, сворачивай все дела. — Голос императора был равнодушно-требовательным. — Через пятнадцать минут ты и Белобородов с Кузьминым должны быть у отеля. Мы едем в Ниццу.
— А что случилось? — насторожился я.
— Не задерживайтесь. Конец связи.
Убрав телефон обратно в карман, мысленно поставил у себя перед глазами образ царственного деда. Никакой тревоги и страха я не почуял, зато от образа отдавало сильным любопытством. Что ж…
— Собираемся, господа. — Я встал со стула. — Звонил царственный дед — мы за каким-то чертом едем в Ниццу…
Никаких внятных объяснений, зачем мы едем в Ниццу, никто нам с Прохором и Ваней так и не дал, за исключением того, что это была очень настойчивая просьба Святослава. Все стало более или менее понятно, когда мы зашли в собор Николая Чудотворца: перед главной святыней храма, иконой святителя Николая Чудотворца, закрепленной на смутно знакомом мольберте, стояло на коленях и молилось не только духовенство собора с тремя батюшками из свиты патриарха, но и пять мужчин в рабочих халатах. Чуть в стороне с растерянными лицами жались друг к другу Сашка Петров с Кристиной Гримальди, обряженные в такие же рабочие халаты, как и у молящихся мужчин.
— Борислав! — рявкнул его святейшество, а акустика храма усилила его голос. — Я вам велел вход в собор охранять, а вы!..
Трое батюшек «из свиты» вскочили с колен и поклонились, а самый крепкий из них прогудел басом:
— Виноваты, ваше святейшество! Не удержались от соблазна побыть рядом со святыней…
— Не удержались они… — уже не так громко и не очень строго произнес патриарх. — Я с вами позже разберусь. — Он повернулся к моему царственному деду: — Государь, прошу за мной. Для полного понимания ситуации требуется начать с иконостаса.
У меня в голове что-то щелкнуло — здесь явно не обошлось без Шурки Петрова, недаром они с Кристинкой с такими лицами на все происходящее смотрели. Тем более от иконы довольно мощным потоком исходило… спокойствие… и тепло… Точно какие-то очередные фокусы моего друга! Ладно, будем разбираться…
Из краткого рассказа Святослава выходило, что реставрационные работы в соборе шли по плану, все было хорошо и моему другу поручили подкрасить одну из фресок на стене рядом с иконостасом. Петров поручение выполнил, и, когда краска подсохла, фреска стала сильно выделяться на фоне остальных своей глубиной, выразительностью и эффектом умиротворения, что было отмечено всеми реставраторами и духовенством храма.
Святослав, приказав своей свите подсветить прожекторами указанную стену, продемонстрировал нам результаты работы начинающего реставратора Петрова-Врачинского. Действительно, фреска выделялась, и не только своими свежими, яркими красками, а в первую очередь указанными его святейшеством глубиной и выразительностью. Умиротворение я почувствовал тоже, и, когда Святослав продолжил свое повествование, никто к нему так и не повернулся: все безотрывно смотрели на фреску.