— Ты стрелять-то умеешь? — спросил Сони.
— Не бойся, яйца тебе не отстрелю.
— Я боюсь, как бы ты их себе не отстрелил, — фыркнул он.
— Ишь, заботливый какой, — буркнул Виньес.
— Все готовы? — спросил Кален.
— Нет! — простонал Сех.
Он запутался в завязках шлема. Кален ему помог.
— Ну, теперь все готовы?
Ему ответил нестройный хор голосов, в котором не было слышно лорда-разбойника.
— Иньит, готов?
И никаких «лордов» перед именем — ничего. Принеся приказ от Тьера, Иньит временно превратился в простого гвардейца.
— Да, господин лейтенант, — ответил он.
— Без «господинов», — сухо произнес командир. — Официоз оставишь для кого-нибудь другого. Отвечай коротко и четко.
— Понял.
На тонких губах Иньита играла усмешка. Происходящее его как будто забавляло. До утра эта улыбка вряд ли сохранится, злорадно подумал Сони. Им предстояла не прогулка за город, чтобы корчить из себя бывалого вояку, который испытывает презрение к опасностям. Может, лордик просто не осознает, во что влип?
За соседними шатрами раздались крики «За королеву!» и проклятия в адрес Гередьеса. Сони прислушался. Каким-то образом Тьеру и военным командиром удалось обратить слух, что Тэрьин умер, себе на пользу. Судя по воплям, люди верили, что если они сегодня освободят Невеньен, то это приблизит ее к трону настолько, что буквально останется дойти до столицы и сесть на него. Бред, конечно, однако перед боем это здорово взбадривало войска.
В подтверждение неподалеку грянула песня. Как это часто бывает, похабная — что-то о том, как дома по ним страдают все деревенские красотки. Сони мучительно прикрыл ладонями уши, и не только потому, что певцы страшно перевирали мелодию. Как они все достали со своим проклятым весельем! Сони многое отдал бы за то, чтобы посидеть недолго в тишине и без лыбящихся морд. Хотя, пожалуй, широкая ухмылка Дьерда, который за время переговоров успел навестить шлюх, к ним не относилась.
— А почему вы почти никогда не поете? — спросил Сех.
— Как это не поем? Вон, Дьерд постоянно свистит и воет, — удивился Виньес.
— Нет, я имею в виду настоящие песни, всем вместе. Как те солдаты.
Те солдаты с их лужеными глотками были целой бедой, не дававшей покоя. Ладно бы они выдавали что-нибудь разнообразное, так нет, пятый день подряд орали одну и ту же песню.
Не то чтобы Сони не любил петь, но он только теперь заметил, что Сех прав. Ни разу за те месяцы, что он путешествовал с гвардейцами, они не пели. Поначалу Лейни и Дьерд хрипели дуэтом (пением это сложно было назвать), потом изредка компанию рыжему магу составлял Келси с его приятным мягким голосом. Когда Келси и Лейни погибли, Дьерд горланил в одиночку, но гораздо меньше, чем раньше. От остальных нельзя было услышать даже мычание или гудение.
— Я пою только в таверне. А перед сражением — это тебе туда, — сказал Сони, махнув рукой в сторону завывающего жреца, который ходил по лагерю и убеждал всех покаяться перед смертью.
Подход к солдатам он выбрал не самый верный. Сони, например, предпочел помолиться Кайди, чтобы она помогла ему остаться в живых.
— Я уже был у жреца, но у него нет статуи Сатоса, — пожаловался Сех. — И все же, почему вы не поете?
— Для этого особый настрой нужен, — ответил Кален. — Когда человек поет, его душа раскрывается. Через песню он рассказывает другим, что чувствует. Трудно хорошо петь, если ты напряжен или вынужден постоянно лгать окружающим и нельзя дать им догадаться, кто ты такой. Если ты постоянно на пределе, душа не захочет песни.
Он, конечно же, имел в виду гвардейцев. «А Кален-то философ», — оценивающе подумал Сони, взглянув на него. У него должен быть сильный глубокий голос — таким в самый раз петь яростные северные песни о войне. Но Калену с его сумрачным прошлым скрывать было гораздо больше, чем другим. Из него было не вытянуть и слова о себе, да и эмоции он всегда старался не выставлять напоказ.
— Если хочешь, можем спеть с тобой вдвоем, — с готовностью предложил Сеху Дьерд.
— Ну… Я знаю мало кинамских песен, — смутился мальчишка.
— «Танцы на столах» знаешь?
— Нет.
— А вот эту — «Подружку и вино»? «Эй, подружка, налей вина…» — напел Дьерд.
— Тоже нет, — расстроился Сех.
Виньес застонал. Репертуар у Дьерда был соответствующий — такой, от которого горбоносый лорд с его утонченным вкусом обливался кровавыми слезами.