Кажется, он собирался за ней побежать, но его удержал Раллан. Мудрый выбор — Невеньен, резко направившаяся в свои покои, уже не контролировала себя и не знала, на что она способна.
В окно спальни дул холодный, приходящий с гор ветер. В проеме виднелись краешек хребта Самира и голубое небо, по которому неторопливо плыли облака. Некоторые из них как будто цеплялись за вершины гор вдалеке и оставались там, набухая белыми шапками. Невеньен наблюдала за ними около четверти часа и в то же время не видела их. Она сталась думать о чем угодно, лишь бы опять не сорваться.
Это началось два месяца назад. Вспышки необъяснимого гнева, по-детски глупого поведения, которого Невеньен потом стыдилась, случались нечасто, и чем дальше, тем реже. Как правило, ей удавалось сдержать себя, вовремя куда-нибудь уйти, поэтому сегодняшняя дурацкая ссора с Тайменом была исключением. С очерствением ситуация обстояла гораздо хуже. Невеньен иногда сама поражалась собственному равнодушию. Некоторые вещи, которые полгода назад вызвали бы у нее бурю эмоций, сейчас не затрагивали ни единой струны в ее душе. Она перестала многого бояться, но вместо того, чтобы принести какую-то пользу, это стало причиной внезапно накатывающей злости, справиться с которой было невероятно сложно — потому что Невеньен не опасалась последствий. Как ни странно, измена Иньита была в этом виновата лишь частично.
Решив отправиться в Кольвед, Невеньен понимала, что Тьер этого не допустит. Разговаривать с ним, просить войти в ее положение, она не хотела — внутри все еще тлела обида за то, какую роль он сыграл в разоблачении Иньита. Поэтому все приготовления они с Окарьетом, которого Невеньен сделала своим сообщником, исхитрились провести тайно, чтобы главный советник ни о чем не догадался. Из-за одолевавшей его в последнее время рассеянности добиться этого оказалось проще, чем она думала. За двое суток до отъезда Тьер все еще пребывал в полном неведении, а отменить уже ничего было нельзя.
Когда она сообщила ему обо всем, он был в шоке. Невеньен не знала, что его поразило сильнее — то ли то, что он все упустил, то ли то, что он не ожидал от подопечной такого поступка. Старый наставник сначала растерялся, а потом пришел в бешенство. К грозе Невеньен подготовилась, к тому же в ее состоянии ей было все равно — хоть оскорбляйте, хоть на куски режьте. К чему она точно не могла подготовиться, так это к огорошившей ее страшной новости.
Тьер умирает. И неизвестно, сколько он проживет — полгода, год или месяц.
Он произнес это дрожащим голосом, не веря, что ученица ускользает от него в такой важный момент. Позднее Невеньен узнала, что его болезнь почти не проявлялась до гибели Акельена, но после этого не обращать внимания на ее признаки стало невозможно. Постоянные головные боли, провалы в памяти, подозрительная усталость, дезориентация… На какой-то срок помогла микстура, приготовленная Залавьеном с использованием того же ингредиента, что в бодрящей настойке, — поэтому окружающим и казалось, что Тьер пьет именно ее. Однако королевский врач заранее предупредил, что она всего лишь уберет некоторые симптомы, но течение болезни не замедлит. Лекарства же от этой хвори не существует.
Тьер держал правду в секрете до последнего, обоснованно считая, что для хрупкого каркаса, на котором стоит правление мятежников, она станет сокрушительным ударом. Ведь все держалось на Тьере, его авторитете, а не на королеве или ком-то еще, и только он один из всех мятежников обладал достаточным опытом, чтобы управлять государством. Малейший намек на то, что главный советник смертельно болен, — и от союзников не осталось бы и следа, а Кинама погрузилась бы в новую кровавую междоусобицу. Чтобы дело его жизни не разрушилось, он стал поспешно готовить себе смену: Невеньен. Исполнение мечты советника было невозможно без нее. А она собственными руками поставила жирную черту на его труде, отправившись фактически на погребальный костер.
Сцена в кабинете Тьера закончилась некрасиво: криками, слезами, взаимными упреками и неосторожно брошенными словами. Потом Невеньен жалела о произошедшем и была уверена, что жалеет и наставник — не будь он под воздействием микстуры, он бы так не разбушевался. Но вернуть было уже ничего нельзя. До самого выхода армии из Эстала они общались сухо, обсуждая исключительно неотложные вопросы. И с тех пор у Невеньен в памяти огнем горело справедливое обвинение Тьера: «Я вас полюбил, как дочь. А вы меня предали».
Исправить все можно было, только поехав обратно в Эстал. Невеньен знала, что должна это сделать, но не хотела и вдобавок не могла покинуть кольведцев в беде. Осознание того, что ей следует как можно быстрее вернуться, и одновременно абсолютная невозможность этого разрывали ее на части. Лучше бы ей, в самом деле, погибнуть. Тогда отпадет необходимость слушать лживые оправдания Иньита и смотреть в укоряющие глаза Тьера. Да и Хаос бы с ним, с Иньитом. Отец взял на себя обязанность следить за ним и регулярно присылал отчеты о действиях разбойничьих отрядов, которые было решено отправить на подавление небольшого мятежа в центральных землях. Вдобавок лорд-разбойник сам закидывал Невеньен письмами, которые сразу отправлялись в камин. Любовь исчезла, и мысли об Иньите Невеньен почти не волновали. Думать о Тьере было намного тяжелее. Если в первом случае предали ее, то во втором предала она, и вина лежала на ней непосильной ношей.
Невеньен поерзала в кресле. От ветра уже подмерзали ноги, но отодвигаться или закрывать окно не хотелось, а простудиться она не боялась. До нападения када-ра оставалось немного, до него она наверняка доживет. Ее задачей было убедиться, что чудовища уничтожены. А дальше — какая разница?
Ощутив, что на нее опять начинает накатывать беспросветное уныние, Невеньен все же поднялась с кресла. Нужды народа поважнее любой собственной проблемы, а безразличие, окутывавшее ее в подобные мгновения, катастрофически мешало работе.
Она сделала несколько шагов вокруг дубовой кровати с громоздким балдахином, стараясь отогнать дурные мысли. Помочь в этом мог только один способ — работа. Днем и ночью, до истощения, до полной невозможности думать. Оставалось лишь найти подходящее дело.
— Моя королева!
В комнату зашла Шен. Поверх синего платья служанки она уже надела длинный белый фартук помощницы лекаря. Близился обед, после которого Невеньен обычно отпускала ее в лечебницу. Там девушка была нужнее, а Невеньен в строгой северной обстановке все равно с легкостью обходилась без ее постоянного присутствия рядом.
— Лорд Таймен просит встречи с вами. Вы готовы принять его? У него очень обеспокоенный вид.
Невеньен устало провела ладонью по лицу. Ей бы следовало первой найти казначея и извиниться перед ним. Бывало, он перегибал палку, но из лучших намерений, и обвинять его в чем-то было глупо, а вот она сегодня явно повела себя недостойно.
— Я выйду к нему.
— Может быть, вы с ним вместе пообедаете? — загадочно улыбнувшись, спросила Шен.
— Я не буду обедать. Если хочешь, можешь сразу идти в лазарет.
Сехенка отчего-то загрустила.
— Как скажете, моя королева.
Выйдя из спальни и уже набрав воздуха в грудь, чтобы заговорить с Тайменом, Невеньен с недоумением обнаружила, что лорд стоит в коридоре. Как будто он не решался войти в логово чудовища…
Завидев госпожу, казначей глубоко поклонился. Плечи статного северянина опустились, а над хмурыми тонкими бровями образовалась глубокая морщина.
— Моя королева, я прошу прощения за то, что произошло во дворе. Я не имел права указывать вам, как поступать, тем более в такой грубой форме.
— Вам не стоит извиняться. Вы хотели мне добра, а я поддалась недостойному порыву. Скорее я должна просить у вас прощения.
— Нет, вы были правы. Не мне с моим ершистым нравом судить, кто когда и что может говорить. А вы в тот момент и правда были сильно огорчены… И похоже, что огорчены до сих пор. Моя королева, я могу что-нибудь для вас сделать?
От его прямого взгляда Невеньен стало не по себе. О ней опять заботились, а она мало того что этого не заслуживала, так еще и отвечала неблагодарностью. Возможно, Бьелен не настолько сильно ошибалась, утверждая, что ей все само идет в руки, в то время как остальные для достижения того же самого вынуждены прикладывать массу усилий.