Пошли повороты, выбоины. Но по выбоинам да поворотам тоже не поймешь — на смерть или не на смерть. Вроде бы сидели у заднего борта четверо в касках, с автоматами, нацеленными внутрь кузова, но никто не удивлялся, раз везут, так и караулить должны. Да хоть бы и спросить их, куда везут, — тоже, наверное, не знают, может, это зависит от ихних офицеров. И как спрашивать-то, когда сами они ничего не говорят. Но Смола в конце концов не выдержал и спросил:
— Куда ж вы нас, господа солдаты, везете? На работу, что ль? Верно я говорю? Поработаем, отчего не поработать. Тут у нас тоже солдаты есть, только с прежних войн, мы и окопы выроем, ежели потребуется. Жаль только, дома не сказали, что припозднимся. Вроде мы не провинились ни в чем?
Но те ни гугу, точно каменные. Сидели, и только глазищи, как у котов, из-под касок сверкали.
— В чем это мы могли провиниться? Нечего у них спрашивать, сами знаем, — возмутился Антос из Гурек, который тем был известен, что, будь то помещик, будь то ксендз, всякому резал правду-матку в глаза. И до войны вечно разъезжал по митингам.
— Может, вовсе и не у солдат надо спрашивать. — Ситек как будто захотел охранников выгородить, а то вдруг им неловко, что они не знают. — Солдаты небось такие же мужики, как мы, и знают не больше нашего. Худого нам не сделают, нет.
— Увидите, к вечеру воротимся, — ухватился за эту Ситекову надежду Ягла. — Двадцать пять нас, в момент сделаем, что прикажут. В случае чего они б сказали.
— Это в каком-таком случае? — вдруг встревожился кто-то и даже потянулся со своего места к Ягле.
— То ли сказали бы, то ли б не сказали.
— А что они должны б сказать? Что?
— Погоди полошиться раньше времени, приедем — скажут.
— Чего-то мне это не по нутру. Ой, не по нутру. Едем и не знаем куда. Как же так?
— Может, на смерть? — вырвалось вдруг у Стронка, и всем стало страшно.
Стронк в машине был самый старый, куда старше Антоса или Вроны, едва уже ноги по белу свету таскал, на машину его пришлось подсаживать, сам бы он не влез. Его зять послал на собрание, как меня отец, только зачем же в аккурат Стронка понадобилось на работу гнать, когда столько помоложе да посильней осталось на площади. Почему-то никто из нас до сих пор о Стронке не подумал, а то б мы, наверное, сразу поняли, куда едем.
— Типун вам на язык! — разозлился Куйда, как будто Стронк был виноват, что, может, и на смерть. — Сидели бы на печи — нет, на сход потащились.
— А знал кто, зачем зовут? — пытался оправдаться Стронк. — Посыльный созывал вроде на сход.
Тут сразу и тот, и этот, и все на Стронка, как на покляпое дерево:
— Пускай бы зять пошел. Зять хозяин, не вы. Переписали на него землю, вот бы и молились богу, а не шастали по сходам.
— Ну как прикажут копать, а прикажут, на то и лопаты, тогда нам и за вас придется. А ни у кого лишней пары рук нету.
— Им до смерти полшага, черт, вот везде смерть и чуют.
— На смерть, говорите? А за что на смерть? За что?
— На смерть — тогда б вас не брали. Начхать им на вашу смерть. Пули жалко. Сама вас приберет.
Стронк съежился, точно хотел провалиться под землю. Может, пожалел даже, что вылез с этой смертью, получилось, смерть всем предназначена, а она, верно, только его была.
— А если на смерть, мужики? Если на смерть? Может, прикажут могилу рыть, для того и лопаты? Господь милосердный!
— Тогда и засыпать кого-нибудь взяли б. Сами-то мы себя не засыплем. А не взяли.
— Так уж прям на смерть. Дамбу небось где-нибудь прорвало, дожди шли, могло прорвать.
— О, слышьте? Тихо, вы. Вроде еще машина за нами едет. Не показалось мне, не показалось. Слух у меня хороший, хоть года немалые.
— Ну и пусть едет, что ее, возле гмины оставлять?