— Ну иди же, иди, — бывало, упрашивала она его.
А он сидел и отмахивался от ее просьб, как от докучливых мух.
— Чего пристала? Напою еще, нарублю, постелю, вынесу. А ты лежи, ты больная. — И ни с места.
Тут жатва на носу, а он сидел, словно дело шло к зиме.
— Рожь небось уже поспела, — напоминала ему мать. — Сходил бы в поле, поглядел, может, косить пора.
— Где там поспела. Прошлый год об эту пору еще зеленая была. Это когда в кровати лежишь, кажется, время бежит. А в поле у времени иной счет.
Когда же ему в конце концов приходилось вставать и идти, потому что она его не оставляла в покое, бормотал что-то себе под нос, злой-презлой, и иной раз в сердцах хватал с припечка кота и вышвыривал во двор.
— Мышей лови, лоботряс, нечего разлеживаться в хате.
Или пустыми ведрами зазвенит, мол, опять нет воды, а ему пить охота. А как-то даже дверь ногой пнул, скрипит, окаянная, будто у ней болит что.
Матери все трудней становилось подыматься с постели. Редко теперь она вставала, только чтоб сготовить чего или курам подсыпать зерна, если отец забывал. А когда затевала стирку, должна была к лохани подставлять табуретку и стирала сидя, а отец воду грел, наливал, выливал, ходил на реку полоскать, развешивал стираное во дворе или на чердаке. И только когда Антек со Сташеком приезжали, с их приездом выздоравливала. Зарезала курицу, варила бульон, раскатывала лапшу, стирала грязную одежду, которую они привозили с собой. Но едва уедут, сразу сваливалась и неделю, а то и больше, не вставала с постели, и сердце у нее болело и болело.
— Видать, смерть уже за мной идет, — жаловалась она отцу.
А отец ее утешал: если б шла, так сперва за ним, а он еще не чувствует, чтобы шла. И совал матери четки, пусть помолится, враз полегчает. Сам тоже брал молитвенник, присаживался рядышком, но, так как невеликий был грамотей, чуть что обращался к ней за помощью.
— Ну-ка, почитай, чего здесь написано, вон тут. Я что-то не разберу.
И мать читала.
— Не запятнанная первородным грехом…
— Это «не запятнанная» так пишется? — удивлялся отец.
Но иногда мать, осерчав, что он ее то и дело сбивает, приказывала ему молиться по памяти: что это за молитва, когда не понимаешь, чего написано. Отец оправдывался: ежели по памяти, молитва у него мешается с другими мыслями, и бог в этих мыслях теряется, и он его потом никак не отыщет. И не обижался, что она сердится, да и сердилась-то мать не по-настоящему. Может, просто так препирались, вместо того, чтоб вздыхать, жаловаться, что остались одни. Верно, по-иному говорить им уже не хотелось, да и о чем говорить, когда все давным-давно друг другу сказано. И как — теми же самыми словами, которые тысячи тысяч раз в жизни были говорены, а жизнь все равно против слов обернулась?
Иногда жаль мне их становилось. Только я не часто после работы шел прямо домой. Обычно летел куда-нибудь, водку пить или к подружке. Сплошь да рядом за полночь возвращался, когда родители уже спали. А то и под утро, когда они просыпались, ну а я спать заваливался. Опять же, если выпьешь и домой приходишь пьяный, в дверь и то не сразу попадешь. А пьяный — мало что пьяный, ты своей родне чужой. Чего-то отец с матерью говорили, а у меня в башке шумело, урчало, играло, я почти и не слышал, о чем они говорят. Случалось, с трудом припоминал, что это отец, мать и что надо мной они так жалостно причитают. Еще мать, как всякая мать, повздыхает, посетует, но хотя б спокойно:
— Ох, Шимек, Шимек, не пей, одумайся. Одумайся, сынок, не пей.
Но отец, который не мог мне простить, что я взялся за эту регистрацию, чуть заметит, как я тяжелей обычного переступаю порог, сразу, будто на паршивую овцу, набрасывался на меня, что я семью позорю, что в нашем роду испокон веку все с богом рождались, с богом жили, с богом умирали, а кто-то там даже в Святую землю собирался, кто-то образ купил в костеле, кто-то балдахин над епископом нес, когда приезжал епископ, а Михала выучили бы на ксендза, кабы было на что, один только я выродок. Без ученья, без рукоположения, без бога грешные заключаю браки.
— И надо же нам было дожить до такой беды. Сатана, видать, тебя, паразит, попутал.
— Что ж, коли с богом не заладилось, надо хоть с сатаной водить дружбу, с кем-то ведь нужно, — назло отцу отвечал я. — Да и что мы знаем о сатане? Не больше, Чем о боге. А может, богу не управиться было со всем миром и пришлось поделиться с сатаной. Что мы, отец, знаем? Пашем, сеем, косим и так без продыху, выходит, и бог не близко, и сатана далеко.
— Люди уже над нами смеются, антихрист! Хотели ксендза иметь в роду, говорят, вот и заимели. Только еще сутану ему купите.