Прослышал про беду короля простой мужик. Не колдун, не знахарь, козу в город на ярмарку пригнал. Предстал он перед государевым ликом и молвил:
— Есть, ваше королевское величество, от твоего недуга лекарство. Перебирайся в мою халупу, будешь мои сны глядеть, а я поживу в твоем дворце без снов.
Под конец я сказал молодоженам, что вдвоем с мужем или с женой легче найти счастье, чем одному, и пожелал Крысе сына.
Откуда мне все это на ум пришло, сам не понимаю, — что я, правду сказать, тогда знал о счастье, а сейчас еще меньше знаю. Может, счастье, оно такое — говори о нем сколько хошь, а знать никогда не узнаешь. В общем, получилось, видать, неплохо, потому что все в правлении меня поздравляли. А какой-то мужик, который через окно со двора слушал, а пришел в гмину за пособием, спросил, знал ли я того короля, и никак надивиться не мог:
— Ой, умеешь ты, сынок, говорить, умеешь. Кабы еще поверить во все, что ты нарассказал. Но и послушать приятно.
Ну, тут уж я мог не сомневаться, что и ей понравилось. Но она куда-то пропала, едва все закончилось. Встретил я ее только на другой день, в коридоре.
— Бедный король, — сказала она, увидев меня. — Неужели и вправду ему ничегошеньки не снилось?
Я не понял, в насмешку это она или просто так, потому что больше нечего было сказать. Можно бы и обидеться, но я пропустил ее слова мимо ушей.
— У меня для вас кое-что есть, панна Малгожата, — сказал я, решив не упустить случая и дать ей чулки.
— Что? — заинтересовалась она.
— А зайдите ко мне в комнату.
Она зашла, вроде немного разволновавшись от любопытства. Я вытащил чулки из письменного стола, они у меня еще в цветную бумагу были завернуты.
— Это что же такое?
— Чулки. Нейлоновые.
Она развернула бумагу.
— Ой, какие красивые. Спасибо. Сколько я вам должна?
— Нисколько. Это вам в подарок.
Она смутилась.
— Ну что вы, пан Шимек. Я так не могу. Скажите сколько. Я серьезно. Нет, нет. Тогда я не возьму.
И не взяла.
Так меня это разозлило, что после работы я пошел к Каське-продавщице и ей дал чулки. Хотя уж кому-кому, а ей не нужно было ничего давать. Стоило прийти, и она уже знала зачем. Потому что, бывало, если некуда пойти, идешь к ней. Иной раз неведомо куда бы пошел, лишь бы от всего этого подальше, вот и шел к ней. Или если тебя так допекут, что никуда идти неохота, а к ней еще хочется. Или если нету ни сил, ни желанья идти к другой, идешь к ней. С другими невесть сколько настоишься, налюбезничаешься, напровожаешься, наобещаешь с три короба, а то и уйдешь ни с чем. А к ней забежишь за пачкой сигарет или за спичками, наклонишься над прилавком и шепнешь:
— Задержись сегодня в магазине, Кася.
У ней сердце сразу и подскочит от радости.
— Забирай свои сигареты, свои спички. И не плати. Небось опять тебя какая-нибудь из твоих потаскух бросила. Тоже мне принцессы — в конторе служат. Будто не знают, для чего у них. А для того, для чего у других. Все одно когда-нибудь черви сожрут. И не мыло, не измылится. Чего, глупые, боятся? Что им ксендз грех не отпустит? А зачем все рассказывать? Об чем не сказано, того вроде и не было. Я б на твоем месте, Шимек, какую попроще нашла. Не обязательно, чтобы больно умная, главное, чтоб за тебя в огонь и в воду. Ты сам умный, при тебе всякая будет дурочкой. Какая польза от образованной? Ей даже по роже не съездишь, сейчас подымет визг. Такие визжат как резаные. Я раз в кино видела. Даже и не очень сильно он ей приложил. А визжала — я уши заткнула. И чего ты, как нанятая, визжишь? Ложись, раз мужик хочет, и не прикидывайся, что тебе не хочется. А если изменять тебе начнет — что тогда сделаешь, привяжешь? Восемь часов не отрывая задницы просидеть — конечно, засвербит кое-где. А это похуже, чем если в голову ударит. Когда в голову, самое большее глупостей наговоришь. А плоть взбунтуется, не остановишь. Ой, стареешь ты, Шимек. Господи боже мой. Хотя для меня нет лучше кавалера и не будет. Скажи мне, которая это, пусть только придет в магазин, я ей, заразе, ничего не продам. Катись отсюда, шлюха! В город за покупками езжай! Экая важность — при бумажках она. Пряничков ей захотелось. Фигу ты у меня купишь!
На Каську, хоть вроде и простая продавщица, можно было положиться, как на каменную гору. И пускай она иногда казалась глупой, как валенок, ума у ней было побольше, чем у сотни умных. Ну и ляжки, задница — на двоих можно бы разделить и ни одной не обидеть. И кое-как не любила. Говорила всегда: