Брат Иммаир только поклонился, оставаясь внешне бесстрастным, хотя внутри его бушевала буря. Он примерно представлял себе размеры наследства Палого Листа и понимал, на какую астрономическую сумму обогатился Храм. На душе было тошно. Брат Иммаир всегда соблюдал жреческий устав, был постником и аскетом, ни единой крупицы чужого золота никогда не прилипало к его рукам . Если он убеждался в невинности обвиняемого – он освобождал его, не требуя мзды от семьи, а отпустить виновного его не могли заставить никакие горы золота. До него доходили слухи о роскоши, в которой живут многие Высшие братья, но он никогда не придавал им значения. И вот теперь – такое явное доказательство мздоимства и корыстолюбия.
В суровой душе брата Иммаира стали появляться мысли, не приличествующие жрецу Небесной Благодати, и он стал мало-помалу приходить к определённому решению… Тогда-то он и вызвал к себе Палого Листа.
***
Палый Лист вошёл в кабинет брата Иммаира, в котором абсолютно ничего не изменилось… кроме самого расследователя. Он выглядел измождённым и невыспавшимся, словно его грызло какое-то глубокое внутреннее переживание. Но когда он поднял голову и взглянул на юношу, его взгляд потеплел. Длилось это буквально мгновение, после чего брат-расследователь снова надел маску прежнего бесстрастия.
- Я вижу, что лучшие условия пошли тебе на пользу, дитя, - довольно мягко произнёс жрец. – Я справлялся о твоём здоровье у брата Никело. Он говорит, что с тобой будет всё в порядке. Но я призвал тебя не за этим.
- Вы хотите моих показаний? – тихо спросил Палый Лист. – Я…
- Нет! – отрезал брат Иммаир. – К тому же теперь, имея на руках столь несомненное доказательство твоей вины, я не нуждаюсь в твоих показаниях. Они не будут рассматриваться по закону. К тому же, твои опекуны покинули город, а твой кузен удачно женился.
- И вы им это позволили? – вырвалось у Палого Листа.
- Они пожертвовали большую часть твоего наследства Храму, - пояснил брат Иммаир. – А твои слова, даже если бы ты и дал показания против них не имеют силы, ибо ты еретик и нераскаянный грешник. А после… после того, как дитя появится на свет, ты будешь осуждён. Пока ты носишь дитя капитул не будет судить тебя, ибо дитя невинно, а устав наш не позволяет подвергать невинных суду. Но потом…
- Брат Никело, - всё так же тихо сказал Палый Лист, - сказал мне, что нас разлучат с моим ребёнком. Что он будет воспитываться при Храме.
- На твоём месте я думал бы, прежде всего, о крепкой верёвке, которая тебе грозит, - сухо сказал брат Иммаир.
- Моя жизнь всё равно разрушена, - грустно сказал Палый Лист, - но мой малыш… Я не хочу ему такой судьбы…
В глазах юноши загорелся странный огонёк, он вскочил со стула и упал на колени перед жрецом.
- Брат Иммаир! – горячо воскликнул он. – Вы кажетесь мне честным и разумным! Пожалейте не меня, ибо я не достоин жалости! Пожалейте невинное дитя! Прошу вас, сделайте что-нибудь! Я не хочу такой судьбы для своего ребёнка! Я готов ко всему, пусть меня повесят, но мой малыш… Прошу вас, позаботьтесь о нём!
Брат Иммаир опешил. Не то, чтобы перед ним никогда не ползали на коленях подследственные, но никогда они не вызывали у него ни малейшего сочувствия, ибо были насквозь виновны. «Он тоже виновен…» - шепнул внутренний голос, но какой-то другой, незнакомый голос возразил: «Не может быть виновен никто в своей природе… Фаэры отличаются от Гортанов, почему их судят так же, как судили бы Гортанов…»
Но он справился с собой, мысленно приказав голосам замолчать.
«Это всё глупость, я просто попал под обаяние этого еретика, - подумал брат-расследователь, - не стоило мне вызывать его, не укрепив свой дух бичеванием…»
Но в этот момент Палый Лист поднял свои огромные прекрасные глаза на брата-расследователя. Глаза, в которых дрожали непролитые слёзы. Он был так прекрасен в этот момент, что броня, в которую заковал свою душу брат Иммаир, стала трескаться с удвоенной силой.
- Прошу вас… - прошептали самые прекрасные губы на свете, - помогите моему ребёнку… Может быть, найдётся достойная семья Фаэров… бездетная семья, которая приютит его и будет заботиться о нём… Я готов на всё ради этого…
- На всё?! – нахмурив брови, прорычал брат-расследователь и вдруг, неожиданно, одним сильным движением поднял Палого Листа с колен и накрыл его губы своими. Палый Лист только испуганно ахнул, но этого мгновения хватило жрецу, чтобы опамятоваться. Он осторожно отодвинул Палого Листа от себя и довольно бережно усадил в кресло. А потом укоризненно произнёс:
- Не стоило этого делать. Или ты хочешь, чтобы я считал тебя шлюхой, которая готова лечь под любого?
Палый Лист покачал головой и прошептал:
- Вы же знаете, что это не так… Я просто хотел, чтобы хоть кто-то защитил моего малыша…
И тут брат Иммаир сделал то, чего сам не ожидал от себя.
- Я постараюсь, - сказал он. – Но ты должен понять, что не увидишь своего ребёнка. Никогда.
Палый Лист всхлипнул и тут же судорожно закивал:
- Пусть так. Лишь бы с ним было всё в порядке.
Брат Иммаир задумчиво кивнул, а потом вызвал стражника и велел отвести Палого Листа обратно в его камеру. А потом подошёл к окну, прикоснулся кончиками пальцев к своим губам и улыбнулся… так не улыбаются жрецы.
***
Дни потекли за днями. В общем, всё шло довольно размеренно – Палого Листа сносно кормили, водили на прогулки, его продолжал посещать брат Никело, ему даже принесли кое-какие книги, в основном назидательного характера, но попадались между ними и неплохие рассказы о путешествиях и описания разных провинций Фаэ. Самочувствие Палого Листа постепенно ухудшалось, по мере того, как росло внутри него дитя. На лице выступили некрасивые буроватые пятна, ноги стали отекать, сильно увеличился живот, волосы потускнели и потеряли блеск. Настои и отвары брата Никело помогали, но плохо, и Палый Лист чувствовал себя всё хуже и хуже.
Лучше ему становилось только во время бесед с братом Иммаиром, который приглашал его примерно раз в седмицу. Они разговаривали о пустяках, играли в «сорок квадратов» - сложную настольную игру, в которой каждая фигура имеет своё название и ходит по особенному, брат Иммаир приносил юноше сладости, которых юноше хотелось просто нестерпимо. У него вообще были странные желания – то он наскрёб мела с белёного окна и съел, то стал сильно солить кашу, то, найдя во дворе какой-то камушек, старательно помыл его и несколько дней носил за щекой, посасывая словно леденец. А сладкого ему хотелось больше всего, однако его кормили, хоть и сытно, и довольно вкусно, но без всяких лакомств. И это было понятно – он же в храмовой тюрьме находится, не хватало ещё братьям-жрецам кормить лакомствами преступников.
Тем удивительнее было, когда брат Иммаир во время одного из допросов неожиданно протянул ему небольшой кусочек коричневого сгущённого древесного мёда. Вообще, брат Иммаир вёл себя странно – ругал Палого Листа, поучал его, называл еретиком, а потом успокаивался враз и доставал доску для «сорока квадратов» или кувшин со сладким отваром, или небольшой мешочек со сладостями и рассказывал о разных незначительных происшествиях в городе. Кроме того, иногда он подходил к Палому Листу и клал ему руку на плечо… а иногда и на живот, если видел, что юноше совсем плохо… и что странно, после этих прикосновений становилось легче.