Эйлия ощутила укол зависти. Она еще видела мысленным взором, как Лорелин на белом коне смело бросается на помощь мужчинам. Какая храбрость! А Лорелин будто и не взволновала близость опасности. Лицо ее горело восторгом и рвением.
— Когда я села на коня, такое было чувство, будто… будто я выросла. Будто этот конь — продолжение моего тела. Я его ощущала — не под собой, а как-то умом… нет, не объяснить.
— Это элейская кровь. Твои предки обладали многими любопытными способностями, в том числе дар общения со зверями. Даже дикие животные любили элеев. Дельфины, жившие вдоль берегов Тринисии, приплывали к отмелям играть с детьми и плавали перед носом элейских кораблей.
— А может быть, в тебе тоже есть элейская кровь, — предположила Лорелин. — Хотя с виду непохоже, если ты простишь мне такие слова, но твое умение обращаться с животными — просто чудо.
— А эти, как вы их назвали, вернутся? — перебил Йомар, кривясь от боли, когда сгибал правую руку.
— Нет, — ответила Ана. — Антропофаги — трусливые создания при всем их пугающем виде. На это место они вернуться не посмеют.
— Спасибо лошади! — засмеялась Лорелин. Эйлия кое-как поднялась и пошла прочь от лагеря.
Дамион стоял на месте битвы, опустив глаза к вытоптанной и залитой кровью земле. Тела убитых антропофагов уже исчезли, и от этого у Дамиона кольнуло в сердце — напоминание о том, что противники были не зверьми или чудовищами, но людьми. Они унесли своих мертвых.
«И одного из них убил я или смертельно ранил, что то же самое: он должен был умереть. Я убил человека».
Его охватила густая печаль, которую даже лучи вернувшегося солнца не могли рассеять. Не такое ли чувство должно быть у солдата после первого убитого — чувство невозвратимой утраты, необратимого преображения? Дамион стал прохаживаться по поляне. Огромный череп огнедракона будто издевался над ним, скаля челюсти, безглазый взгляд не отпускал Дамиона. Он будто говорил: «Так вот чего стоят все твои священные обеты, твой драгоценный Разум? Налет глянца, не более того. Твоя первая мысль была о мече, как у твоего отца: разве не сразу ты схватился за оружие? Под шкурой у человека и у зверя одно и то же: битва и кровь, победитель и побежденный. Меч — лишь образ когтя или клыка. Называй себя человеком, если тебе угодно, будто это что-то неповторимое и святое, но ты такой же зверь, как и я, и всегда им будешь».
— Нет, — прошептал он.
Но безмолвное обвинение повисло в воздухе вместе с кровавой вонью.
— Дамион?
Он повернулся и увидел Эйлию, которая глядела на него с любопытством.
— Дамион, что случилось?
Эйлию переполняло восхищение. В ее глазах Дамион был героем, достойным встать рядом с Андарионом и Ингардом Храбрым: он рисковал жизнью для спасения ее и остальных женщин от страшных лап антропофагов, и даже рану получил ради них. В ее мыслях царапина на виске стала тяжелой раной, свидетельством стойкости паладина. Отчего же он глядит такими затравленными, почти виноватыми глазами, будто просит у нее прощения?
— Ты был очень храбр, Дамион, — сказала она. — Храбрее любого рыцаря!
Он посмотрел на стоящую перед ним девушку в монастырской рясе, с доверчиво открытыми большими глазами, и невинность ее была ему упреком, будто она пришла из другого мира, из того, от которого он отделил себя навеки.
— Ты не понимаешь, Эйлия, — ответил он. — Я убил человека.
Эйлия при этих словах замолчала. Ей, конечно, неприятно было думать, что Дамион кого-то убил, пусть даже антропофага. Теперь она поняла, что его гнетет.
— Но, Дамион, — серьезно сказала она, — вам с Йомаром пришлось биться. Иначе они бы убили нас. — И она добавила: — Браннар Андарион и его паладины тоже убивали.
Дамион посмотрел на нее в упор с мукой на лице:
— Андарион не был священником.
— Паладины были — они принимали на себя обеты.
— Не те, что я. Я клялся никому никогда не причинять вреда — покуда жив. Не сражаться на войне, не поднимать оружия против человека. И пока верховный патриарх не призовет меня и не разрешит официально мои обеты, я ими связан.
Эйлия застыла, судорожно сцепив руки, ища какие-нибудь слова утешения, чтобы отдать хоть часть того, что ему задолжала, но таких слов не было. И она тихо удалилась, оставив Дамиона предаваться унынию.
«Зачем я вообще здесь нужна? — спрашивала она себя печально. — Я не могу не только помочь ему, никому из них, я даже не могу найти нужных слов. От меня нет никакого толку, только лишний человек, которого приходится защищать. Хотелось бы мне быть смелой как Лорелин. Тогда и от меня могла бы быть польза».
Она брела куда глаза глядят в совершенно разбитом состоянии. Вскоре она заметила впереди каменные развалины. На квадратных постаментах застыли в боевой стойке два каменных дракона: они, как и статуя вставшего на дыбы Халдарионовского дракона, сильно пострадали от непогоды, кожистые нетопырьи крылья отломились, чешую на кольчатых телах почти смыло дождями и ветрами. За ними стояли двойные шпалеры обломанных колонн и осыпающиеся стены, обступившие узкую дорожку, зеленеющую мхом. Шпалеры и дорожка вели к одинокой арке, за которой тоже валялись обломанные колонны и блестела вода.
Потом Эйлия заметила каменные столбы ворот, которые и охранялись драконами: они были обломаны на уровне колена, и к ним вели три низкие каменные ступени. Эйлия затаила дыхание. Она знала это место, хотя никогда здесь раньше не бывала. Когда-то это был храм, и его покрывала крыша. Поднявшись по ступеням, Эйлия зашагала по зеленому пролету.
Ползучие лианы закрыли слоем листьев разбитые стены, где когда-то висели тщательно вышитые гобелены, на растресканных полах со стертыми цветочными орнаментами распускались дикие цветы. Туман рассеялся, и над разбитыми стенами, где когда-то поднимался свод крыши, раскинулось небо, синее, безмятежное, как поверхность спокойного моря, кое-где тронутая пеной облачков. Эйлии подумалось, что всем храмам надо бы быть такими — без крыши, открытыми небесам, с незастекленными окнами, открытыми для ветров и птиц. Конечно, с дождем были бы трудности. И зимой в них тоже служить нельзя. Но в ясный день, такой как сейчас, как легко было бы здесь молиться!
Как в руинах Халдариона, она ощутила прошлое почти рядом. Тысячи и тысячи людей побывали здесь до нее, шли той же дорогой мимо охраняемых драконами врат к бассейну в конце пролета. Она понимала, что это пруд не естественного происхождения. По древним потрескавшимся камням она обошла мраморный парапет, густо заросший травами и мхом, и остановилась заглянуть в воду. Абсолютно недвижная поверхность отражала кроны и небо, и в бесконечной глубине ее, в зеркале Небес, плыли облака. На Эйлию глянуло ее отражение, глаза расширились от восторга и трепета. Девушка сбросила башмаки и погрузилась в пруд, как была — в рясе, во всей одежде.
— Что с тобой стряслось?
От резкого голоса Йомара Дамион вздрогнул.
— Оставь меня одного, — сказал он не оборачиваясь. Йомар испустил тяжелый вздох раздражения.
— Дамион, нам надо подниматься в гору. Зимбурийцы могут нагнать нас в любую минуту. Пошли заберем этот ваш камень — и мотаем отсюда.
— А потом? — спросил Дамион, обернувшись к нему. — Потом что делать будем? Еще несколько зимбурийцев поубиваем, пока сами не ляжем? Я вот думаю, Йомар, сколько людей совершали убийства за этот кусок камня на горе, и сколько из них считали себя при этом правыми? Я не буду убивать ни за Камень, ни за что другое.
— Ты будешь убивать ради самозащиты, как и я.
— Но я — рукоположенный священник, понимаешь? Для меня убивать…
— Отлично понимаю! И понимаю, что ты ничем от нас, прочих, не отличаешься, — оборвал его Йомар. — Я действительно убивал людей, и убивал, чтобы они меня не убили, а они убили бы, если бы я не дрался. Но мне это простительно, да? Я не священник, я — как вы это называете? — грешник, да? — Черные глаза пылали гневом. — В том-то и беда с вами, попами и шаманами, чистюлями и святошами — вы считаете себя лучше других. А потом, выяснив, что это не так, тут же впадаете в печаль? Так вот, я в печаль не впадаю, потому что слишком хорошо о себе и не думал. Да, у меня на руках кровь, и будет еще кровь, пока это все кончится. И ты знаешь, мне начхать, что ты обо мне думаешь.