— Какое землепотрясное наблюдение, — съерничала Даша. — И главное — совсем-совсем неожиданное.
— Ты не заметила? На Саксаганского, 97 находится музей Леси Украинки! — провозгласила студентка.
Утром на шестой день Рождества снег присмирел, укрыл Город послушным одеялом — белизна казалась чинной, положенной по постновогоднему календарю. Снег податливо скрипел под подошвами, небо голубело. У подземного перехода продавались горячие пирожки.
Задрав головы, Даша Чуб и Маша Ковалева смотрели на памятник Лесе Украинке на одноименной площади. Парень на длинной лестнице как раз пристроил на шею многометровой писательнице бусы из нанизанных на нитку красных перцев. Снизу крупные перчики казались зубьями коралловых бусин. Бронзовую грудь Леси уже украшала блуза из белой ткани. Еще двое людей завязывали на талии памятника широкую юбку с пятиметровым шлейфом.
— Это они ее к старому Новому году так наряжают? — спросила Чуб. — Типа украинская снегурочка?
— Скорей уж Маланка, — сказала студентка. — Маланки празднуют в ночь на 14-е — тогда же, когда и старый Новый год.
— Прикольно вообще, — похвалила Даша и посмотрела направо, на снимавшего действо телеоператора с камерой. — Журналисты канала СТБ развлекаются, — определила она. — Молодцы. Только зачем мы на бульвар Леси приехали? Нам на Саксаганского надо. Там мой Руслан погибает…
— Днем с ним ничего не случится. Мавка приходит лишь ночью, — сказала Маша. — А я люблю этот памятник. Правда, она здесь красивая?
— И романтическая до безумия, — засвидетельствовала Даша, разглядывая правильные черты бронзовой Леси, ее прижатую к груди руку, женственную фигуру и развевающуюся на ветру бронзовую юбку, похожую на застывшую пену волн. — В жизни она похуже была. На фотках она такая, немного страхолюдная…
— А мне всегда казалось, что она настоящая — здесь, а не на фото, — сказала Маша.
— Что ты тут хочешь увидеть вообще? — начала терять терпение Чуб.
— Понимаешь, я в детстве ее так любила. И Лесю. И Мавку… Я столько раз «Лесную песню» читала. Как Мавка полюбила Лукаша, как он ее бросил, она погибла… Мне было так ее жалко, так хотелось спасти.
— Понятно, — проскандировала Чуб. — А выходит: ее нужно не спасать, а поймать и хорошенько надавать. И кстати, — Даша наежилась, — в «Лесной песне» Лукаш тоже умирает в конце. Все носятся с этой Мавкой, а он… если б он с ней не связался, то вообще был бы жив. Все, едем!
— Секундочку… — попросила Маша.
Бронзовую юбку писательницы перекрыла новая — тканевая, белая, с королевским шлейфом до самой земли. И вдруг, словно все это время он терпеливо ждал, пока Леся закончит наряд, в безмятежную чинность и солнечность дня ворвался ветер, заиграл «коралловыми» бусами у нее на груди, заплясал складками юбки. А затем длинный белый шлейф вдруг взлетел над землей, забился на ветру, и Леся стала похожа на летящую по небу Снежную Королеву — на Белую Богиню.
— Все, я торможу машину, — подняла руку Чуб и сообщила мгновенно остановившемуся рядом водителю: — Саксаганского, 97. Музей Леси Украинки. Че смотрите? Мы хоть и интеллектуалки, но платим…
Расположенный в небольшом двухэтажном особнячке музей Леси Украинки показался им мертвым царством, королевством спящей красавицы… Минут на восемь — примерно столько они ходили по комнатам с не слишком богатой, если не сказать аскетичной, обстановкой, рассматривая сквозь перечерченные запрещающими веревочками дверные проемы гостиную, столовую, комнату матери и самой Леси… Затем особняк наполнился звуками некой залетной экскурсии: стуком дверей, шарканьем ног и голосом привезшего гостей молодого энтузиаистического экскурсовода.
— …если быть точным, вы находитесь в музее двух писательниц, — заговорил он бодрым тенорком. — Леси Украинки и ее мамы, которой, собственно, и принадлежал этот дом. Мать Леси — Ольга Петровна Косач, печатавшаяся под псевдонимом Олена Пчилка, — тоже была писательницей и первой в Украине женщиной-издателем, дамой своенравной и властной, любившей распоряжаться судьбой своих детей и, конечно, своей собственной. Говорят, она осталась такой до сих пор… — Голос экскурсовода стал заговорщицким. — Телевизионщики жалуются, что, когда они снимают в музее комнату Олены Пчилки, у них вечно портится аппаратура и падают вещи.
— О, — сказала Чуб, наклоняясь к Маше, — слышишь? Еще один дом с привидениями.
— Так мать писательницы прогоняет нежеланных гостей, — продолжал экскурсовод, — особенно тех, кто не разделяет ее взглядов. К примеру, Олена Пчилка нарочито не терпела «жидов». В отличие от своей дочери, осуждавшей мать и считавшей, что кто-то точно так же кичится тем, что ненавидит украинцев…