— Хорошая?! — зашлась Даша, ударив кулаком по стене. — Это, по-твоему, хорошая?!
— Пойми главное: она сама обратилась ко мне за помощью. Если бы не она, нас бы не было здесь. Помню, в школе, когда я писала сочинение о Лесе и Мавке, я написала, что фабулы «Лесной песни» и «Русалочки» Андерсена полностью совпадают…
— Ясно, русалочку ты тоже любила и хотела спасти, — горько сказала Чуб.
— И Мавка, и Русалочка не имеют души. Обе влюбляются в реальных мужчин. Обе гибнут от несчастной любви и измены любимого. Но обе обретают бессмертную душу и вечную жизнь.
— «Я буду вічно жити! Я в серці маю те, що не вмирає», — после недолгих поисков Катя нашла в интернете сайт Леси Украинки «Энциклопедия жизни и творчества».
— Но кое-чем они все же отличаются, — продолжила Маша и быстро взволнованно вдохнула воздух, почуяв, что нащупала первую разгадку. — Русалочке нужны были ноги! А чтоб получить их, была нужна колдунья!
— Но у Кары есть ноги, — заметила Катя.
— У нее нет спины! Потому она и попросила меня… — Маша прикрыла округлившийся рот ладошкой, расширила глаза. — Я ведь знаю ответ на загадку Сфинкса. «Кто ходит утром на четырех ногах, днем — на двух, а вечером — на трех?» Человек! В детстве он ползает, в зрелости ходит нормально, а в старости — с клюкой… Но дело не в этом. А в том, что ответ: человек! Как и Русалочка, как и Мавка, Кара хочет стать человеком! И если мы дадим ей то, что она хочет, возможно, она освободит его.
— То, что она хочет, это спина… и мой Руслан? — вскочила Чуб. — Ты в своем уме? Я люблю его!
— Любишь настолько, что готова отдать за свою любовь жизнь? Его жизнь? — презрительно подняла брови Катя.
— Так же, как и она. Я ничем не хуже ее! — указала Даша на стену.
— Но и не лучше, — парировала Дображанская.
— Руслан любит не ее, а меня. Слышишь, он любит меня, — Чуб выхватила из кармана бумажку, на которой была наскоро нашкрябана посвященная ей песня.
А Маша снова услышала голос, голоса, они переговаривались там, за окном. Не тратя ни секунды, младшая из Киевиц стремглав понеслась к двери, схватила шубу, помчалась на улицу.
Проводив ее взглядом, Чуб хмуро сунула текст песни Кате под нос и замерла каменной статуей удивления. На экране Катиного телефона запечатлелся черно-белый фотопортрет знакомой ей барышни. Но, как ни странно, в первый миг Даша узнала не барышню, а ее бантик. Девушку она помнила улыбающейся, находчивой, веселой и ловкой — тут же она была грустной, с печальными уголками рта. В те годы редко снимались в фотоателье улыбающимися. И эта унылая, постная физиономия страшно не шла ей — делала и саму ее унылой, блеклой и квелой. А вот большой белый бантик на блузке с рукавами-фонариками остался таким же кокетливым.
— Кто это?
— Леся Украинка. В юности, — сказала Катя.
— Не может быть. Она же…
Она, Леся, и сама считала себя некрасивой, и все считали ее такой, но вот дивно, там, в Прошлом, она была хороша нежной, светло-пастельной красотой пухлощекого ангела. Памятник времен социализма-реализма, канонизировавший женщину с веслом, не передавал ее тонкой и хрупкой стати. Фотографии лгали, и потомки охотно принимали эту ложь. Или они просто не могли уложить в голове, что хорошенькая пухлощекая девушка может быть гением?
А после: болезнь обглодала ее щеки, обглодала губы, сделав их суровыми, тонкими, щеки запавшими…
— Так это была она? — сказала Даша. — Демон показал мне ее?
— А что он еще показал тебе? — спросила Катя.
— Что Город любил ее. А она не замечала…
— Возможно, — сказала Катя и кивнула на сайт. — Тут написано, что она не особенно жаловала Киев. Всегда приезжала сюда ненадолго. Большей частью она жила в теплых краях: в Крыму, в Грузии, Египте. Только так — теплыми странами — лечили тогда туберкулез. А Авиценны и Гиппократа тут не было.
— Авиценны и Гиппократа?
— Легендарных врачей. Мне Маша показывала — тут, рядом, бюсты на доме.
— Выходит, они были, — сказала Чуб.
— Кто?
— Авиценна и Гиппократ были в Киеве. Ведь на Рождество дома оживают…
Маша стояла на улице. Снег заметал ее, но она не шевелилась, переживала прекраснейшее в жизни мгновение — много раз младшей из Киевиц приходилось общаться с домами. Но впервые она слышала улицу всю целиком. Впервые осмыслила: улица едина, как клан! Или коммунальная кухня… Дома беседуют между собой, во всяком случае, на седьмой день Рождества.
— Скоро нас ждет еще одна смерть. Так некстати, прямо на праздник… — сказал Гиппократ.