– Печенеги, великий князь… становище на берегу Днепра…
Святослав гикнул, рванул коня, словно поскорее хотел уйти с этого страшного места.
Бить, сечь проклятых печенегов! Вспомнить им ту ночь на порогах, когда его, великого князя, едва не утопили в Днепре, как слепого щенка в корыте. Ах, дуй их горой!
Глухо застучали копыта, зашумел в ушах ветер… Через несколько минут великий князь выехал на высокий холм у Днепра. Спешился, пополз в траве, цепляя шпорами полынок и ромашку. Подтянулся на локтях, ухватившись за траву, и остался лежать, будто к гриве Чоха припал. Его взгляду открылась величавая река. Вода серая, белые изломы у берега. С детства знакомая река катила суровые волны. Одна гряда, вторая, третья… не счесть их, идут – не остановишь. Легкая спазма сжала горло. А внизу, прямо под склоном, копошатся люди в одеждах из скверно выделанных шкур; среди кибиток и дымящихся костров – огромное стадо. Дальше к югу– табун полудиких лошадей… Быстро летели мысли в голове Святослава, будто птица взмахивала крылом, каждый взмах – новая мысль, и она поднимала с земли, жгла сердце: бить чужаков, сечь! Охватил взглядом расположение войска, и песчаный берег, и холмы над ним, крутые, поросшие редким кустарником. Врезались в память ненужные подробности – желтая от навоза вода у берега, вспухший живот большой рыбины, а что-то важное никак не приходило на ум, томило… Что же это? Князь напряг память…
Вот оно что! Наконец-то пришло на ум: это охота, охота на туров. Он тогда был совсем ребенком, и его копье пролетело между ушей коня. Тогда горела степь, и звери бежали… В несколько мгновений созрел план сражения. Сдерживая себя, чувствуя, как беспокойно шарят по земле руки, гладят, ласкают ее, Святослав бросил взгляд на кочевье, – ничего не упустил из виду. До крайней палатки – два стрелища… холм крутой. Как пойдут кони? Там к югу у табуна – балка… удобно… только не сырая ли балка? Ну да этого не угадаешь. Туда тоже два стрелища… Выше по реке, где на яру вытанцовывает сдуваемый ветром ворон, спуск пологий, лучшего и желать нельзя. Вот тут и взыграть, закрутить стальному вихрю, разметать вражеские полчища. Святослав спустился вниз, осторожно встал, поспешил к Чоху, вскочил в седло. Чох вытянулся на задних ногах и, отвернув породистую голову, побежал к своим.
– Шелом и панцирь! – коротко бросил Святослав встретившим его оруженосцам.
В стане кочевников узнали о приближении русских. Поспешно выстраивались отряды, срывались палатки, впрягались в повозки лошади. На берегу суетились женшины – готовили плоты. С высоты холмов орда живо напоминала огромную волчью стаю. Неуклюжие шкуры, шерстью наружу, косматые шапки, лохмоногие лошадки, бунчуки, копья с челками – все это двигалось, скрипело, кричало, готовилось к битве. Грузили награбленное добро на плоты из дубленых кож; привязав к ним лошадей за хвосты, выплывали на стрежень. Подростки пускались вплавь на кожаных мешках, набитых соломой. Один плот на середине реки стал пропускать воду. Лошадь оторвалась от него, две других храпели, захлебываясь. Женщины, поднимаясь на носки, показывали грудных детей, призывали на помощь. Днепр быстро поглотил их.
Увидев гибель жены, разъяренный Илдей, окружив себя заговорщиками, направился к хаканскому шатру, но его обогнала Любава. Она села на коня и поскакала сквозь охваченные паникой становья. Раскрасневшаяся, как степной тюльпан, вбежала в шатер, упала на колени. Глаза хакана метнулись ей навстречу:
– Что, рубин моего счастья? Что, моя прохладная жена? – спрашивал он воркующим голосом, натягивая кольчугу.
– Они идут, хакан, чтобы убить тебя… твой сын Илдей и с ним много наездников… прячься, хакан, я не хочу, чтобы тебя убили! – задыхаясь, говорила Любава, и слезы капали на мягкие, прошитые серебряной проволокой сапоги хакана. – Я – раба твоя… ты сделал меня своею женой, и ради тебя я забыла сородичей своих… Ты – сильный, защитил меня от других, ты дал бедной девушке приют, взял из кибитки, где все издевались над ней… Я не хочу, чтобы тебя убили, хакан, повелитель степей, быстрокрылый сокол.
Курей не слушал ее, он позвал начальника стражи и, бросая ему в лицо кусочки глины, которые судорожно мял в руках, отдал приказание. Стража попряталась. Чуть шевелились пестрые занавески. Несколько кибиток подъехало к шатру хакана. Через минуту перед ним остановились военачальники. Илдей распахнул полы зеленого халата и, сопровождаемый родовитыми, вошел в шатер.
Хакан сидел на ковре, подложив под себя ноги, и раскачивался в задумчивости:
– Ты пришел, мой… достойнейший сын, надежда моей души… опора моей старости, – протянул он руки, скверно улыбаясь.
Илдей недоверчиво отступил:
– Хакан, мы расплели косы перед битвой – руссы на горе!.. Я знал, что так будет. Ты медлил с последним приступом. Ты не спешил в степи, грабя селения руссов… Ты одарил врага луком и саблею, и вот они уже на конях… хотят бараны есть волчье мясо! Смерть тебе, старый безумец! Убейте его, наездники, и боги снова будут благосклонны к нам! – крикнул он неистово, вызывая в себе недостающее мужество.
– Убейте его! – повторил Илдей, выхватывая саблю из ножен, но со всех сторон протянулись копья, подняли его к самому навесу шатра и осторожно опустили наземь. Илдей даже крикнуть не успел, захрипел, стал дергаться.
Военачальники схватились было за клинки, но, видя, что сопротивление бессмысленно, положили их к ногам хакана, склонили повинные головы.
– Пусть никто не скажет, что повелитель степей пролил родственную кровь… заверните труп в шатер и бросьте в реку, – приказал Курей.
– Хакан, руссы показались на горе, они кричат и свистят, как суслики в поле, – вбежал запыхавшийся воин с коротким копьем в руках.
– Коня! – хлопнул в ладоши Курей, выбегая из шатра.
А с горы уже катилась лавина молодшей дружины – стрельцы с натянутыми луками в руках, сулицы у седел, молодой, задиристый народ.
– Ур-ра!
Все ближе, ближе… вот-вот ударятся о чело печенегов, разобьют его и сами разобьются. Опустили копья печенеги – и Днепр просветлел.
– Ур-ра!
Навстречу стрельцам ухают бубны, хрипят рожки, трещат сверестелки, зовут на пир. В том пиру не вино пьют, а кровь льют, не братины звенят, а мечи по шеломам…
Споткнулась под кем-то лошадь, выбросила всадника. Он покатился под гору, как скоморошек по ступеням великокняжеских палат. За ним кувыркнулась лошадь, сломала хребет, потом другая, третья…
Сердце Святослава болезненно сжалось. Смешается все, обдерут кони крутые бока, вспашут они стальными нагрудниками склон холма, разбросают ездоков. Но нет, удержались в седлах, один за другим скакнули через поверженных. Молодцы, детинушки! Молодец, Синко! Вон он скачет впереди всех, прямой, как луч.
Только теперь заметил князь в своей руке пучок русых с проседью волос – дернул, значит, неловко за ус.
Осыпав печенегов стрелами, бранясь, выкрикивая всякие удалые слова, дружина вдруг повернула к югу, будто испугалась неминуемой схватки. И то ведь, перед нею стояли полчища степняков, превосходившие их в пять, а то и семь раз.
Как взревели печенеги! Передние ряды не выдержали – пустились догонять руссов, словно стальной вихрь, пронесшийся мимо, увлек их с собой. Сдвинулось и все войско, повернулось боком к Днепру. Стесненное с одной стороны рекою, с другой – прибрежными холмами, силясь развернуть строй, мало-помалу все войско повернуло коней и устремилось на юг, туда, куда проскакала молодшая дружина – синкова чадь. Войско не слушало своих военачальников, не видело могущественнейшего из могущественных. Изнурительная осада Киева, бесконечные набеги на окрестные села, распри, болезни опустошили их сердца, так что каждый из них, вместо бунчука военачальника, видел только оглобли повозки на плоту, где были его жена, дети, награбленное добро. Природная степная хитрость змея уползла в нору, оцепенела от холода.