К Святославу подъехал Ратмир на беснующемся коне:
– Подай дерзость, княже! Застоялись совсем, невтерпеж.
– Они дошли до балки… видишь… продираются в колючках, – схватил его за окованное плечо Святослав, – неужто застрянут?
– Эй, князь! – крикнул кто-то снизу. – Вели нам идти в битву против грязных степняков. У них не заживают раны от расчесов, а у нас от мечей. Вели идти.
– Да, да! – подхватила старейшая дружина. – Кого нам сторожить в кустах, не птицеловы, чай. Вели выступать!
Не терпелось – крутили булавы на темляках, подбрасывали мечи.
– Помолчите, вы! – оборвал Святослав.
Дружинники в тяжелых доспехах из вороненой стали, у кого серебряный, у кого золотой знак на груди (у каждого верх шелома украшен пучком конских волос), прикусили языки. До их ушей донесся непонятный, оглушающий шум, будто сильнейший ливень стало низвергать разгневанное небо.
– Началось, началось! Вот оно! – торжествующе воскликнул князь, выезжая на самое видное место. – Волду-та потягнул!
Дымилась подожженная Волдутой долина Днепра. Горела трава; усохшая ромашка, вьюнок и разные ползучие стебли вспыхивали весело, тысячами огоньков разбегались во все стороны; репейники потрескивали, колючий чертополох поднимался с земли, будто живой, раскрывая объятия, разбрасывая редкие искры; оставляя за собой хвосты дыма, медленно катились перекати-поле.
Молодшая дружина успела скрыться в балке. Человек сто смельчаков взялись за мечи, прикрывая «бегство» товарищей, но вдруг обезумевший табун кочевнических лошадей помчался наперерез войску хакана.
Воины Волдуты гнали табун, свистели, гикали, набрасывали на короткие шеи лошадей горящие венки.
Святослав дал знак выступать.
– Вперед, дружина, за Русь! – напутствовал он воинство.
– За Русь! – подхватили мощным гласом дружинники, понеслись в тыл врага.
Полчища печенегов смешались, табун лошадей смял их передние ряды, разбросал на холмы и в Днепр, так что вздохнуть не успели. Задние ряды развернулись, чтобы встретить врага.
Руссы все ближе и ближе… Взметнулись тяжелые копья, булавы на темляках, жужжат шестоперы, храпят лошади, кося из-под стальных налобников глазами. Сшиблись! Будто ударились одна о другую медные тарелки невиданной величины, еще и еще, и тяжелый клин конницы пошел разворачивать полки печенегов, как плуг разворачивает по весне сырую, напитанную соками землю. В углу клина—Святослав, надсаживающий горло:
– За Русь!
Да и кругом крики:
– Огрей его! Звездани! Проклятье! Ур-ра!
Сбрил печенег холку у Святославова коня, рассек колчан березового луба, просыпал стрелы.
Но уже заработали кругом тяжелые мечи, поднялись красные щиты, будто тысяча солнц взошла над землей. Снова скатывались с холмов проскакавшие по кругу стрельцы.
Смятение и ужас охватили печенегов. Под ногами горела земля, дым затруднял дыхание, отовсюду напирали, грозили мечами. Сам хакан не выдержал, бросился к Днепру. За ним устремилась девушка в удобных для верховой езды шароварах печенежского покроя, с медной гривной на шее. Горькой полынной горечью налилось сердце Любавы. Перед нею качнулся красный щит, блеснул тяжелый меч, рассек ей висок и медную хитро закрученную гривну.
– Тьфу ты, пропади совсем! – выругался всадник. – Да это баба! В портках! Хоть бы не приметил никто, засмеют ведь, облаются опосля, срам!
Это был Идар. Он поскакал к берегу.
Летел из-под копыт лежалый навоз, отовсюду валил дурной запах распаренных лошадей. Вся поверхность Днепра покрылась плывущими.
Затрубили отбой.
– Оставьте их на семя, на семя! – кричал Святослав увлекшимся дружинникам и хохотал, довольный.
Достигнув левого берега и соединившись с переправившимися ранее, кочевники подались в глубь диких степей – жалкая горсть огромного прежде полчища. Надолго поглотили их высокие усохшие ковыли.
Великий князь приподнялся в стременах, орлиное жесткое перо на шлеме жужжало под ветром.
– Братья! – обратился Святослав к дружинам. – Степняки разбиты! Они теперь надолго запомнят, каково приходить на русскую землю. И пусть же, братья, всем супостатам, пришедшим на нашу землю, грозит эта участь! Примерное наказание и срам ожидает их, с какой бы стороны они ни пришли, чем бы ни были вооружены, и сколько бы их ни было. Да здравствует в веках великая Русь!
Дружины выходили на открытую дорогу, ведущую в Киев.
ПРАЗДНИЧНЫЙ ДЕНЬ
Подул резкий, пронизывающий ветер. Закружились над Русской землей снежинки, небо заволокло непроницаемой серой пеленой, на которой трепетал запоздалый журавлиный косяк. От зябкой поверхности реки тяжелыми клубами валил пар. В дебрях и пущах, сильно поредевших за ночь, все еще пряталось лето. Кугикали и верещали пичужки, копошась в удержавшейся на деревьях желтой листве, припадал к земле папоротник. Обнюхивая прибитые морозом цветы, пробиралась лиса-огневка, олень бил копытом ледок, покрывший студенец хрупкою коркой, в трухлявом дупле прятался сокол, замерзали в бортях дикие пчелы. Тополя, обтрепанные метелки, подметали небо.
Долго шел дед Шуба в стольный град Киев. Хотел повидать своего внука Доброгаста и передать ему семена заветной, никому еще не известной травы. Стоило выпить настой этой травы, и нипочем были воину ядовитые стрелы. Шуба был счастлив. И то ведь – сколько земли обшарил в степи за Гнилыми водами, чуть ли не каждую былинку на зуб перепробовал – не находил. Помог ему большой звероподобный пес, стороживший боярскую усадьбу. Он лежал в холодке за овином, высунув язык, и смотрел на Шубу злыми желтыми глазами. Шуба бросил собаке горбушку хлеба, в которую прежде воткнул печенежскую стрелу… Потом, бледный от страха, поспешил в степь, туда, где каталась в траве собака. До ночи, ползая на четвереньках, искал надкушенные былинки… И нашел. С тех пор прошло много времени. Рыскали кругом, как злые волки, печенеги, разоряли села, метали отравленные стрелы. Нельзя было добраться до Киева.
Долго шел Шуба, продирался сквозь кусты и глотал дорожную пыль. Силы оставили. Тогда он присел на бугорок, отложил в сторону посох, помолился на восход, заплакал, сам не зная почему, просто щемила сердце несознаваемая обида, и лег… вытянулся. Развернул ветер грязную тряпицу, сдул серенькие, невзрачные семена, понес их дальше, к берегу великой реки. Шуба не двигался, только шевелился пух на его голове. Умер старый…
А за Днепром шумел город.
– День добрый, – приветствовали друг друга кияне, – добрый день! Счастливый день! Замечательный день! Ликуйте, люди! Конец несчастьям! Конец грабежам печенегов, самоуправству бояр! Конец лихолетью!
– Идет, идет! Возвращается Герой! Покоритель печенегов, гроза Царьграда! Ныне будет здесь великий князь Святослав! Идет наше славное воинство.
Киев напоминал покои новобрачных – чисто, весело, здоровый осенний дух опавшей листвы. Улицы поскребли, всякую дрянь – щепу, падаль, раскисший навоз – свалили в канавы, притрусили сухим хворостом. Избы украсили пахучими еловыми ветками. По Боричеву взвозу, вплоть до Кузнецких ворот, расстелили ковры и зеленые, крашенные коноплей, половики. На Самвате заговорили под ветром алые с черными трезубцами стяги Киевской державы.
В самой гуще народа, в разноцветной праздничной сумятице женских нарядов, повойников, рваных тулупов, начищенных панцирей и вышитых юбок были и четверо храбров.
– Зима идет с метелями! Лист на дереве держится: холодно будет нам, – кричал подвыпивший Волчий хвост. – Что нас согреет?
– Чарка стоялого меда! – отвечали из толпы.
– Коли не такая вот лапушка-разлапушка, – расставил руки Тороп, пытаясь обнять сзади полногрудую женщину.