— Косы заплести? — проговорил с издёвкой мой герцог мне в макушку.
— А что, – повернула к нему голову, и повела бровью, — и никакие Бриты не нужны, верно?
Он меня сейчас удушить готов. Вижу, как челюсть закусил, а я прошла мимо него в комнату, есть весьма хотелось. Это ужик мой не кушает ничего, моими нервами питается, а я вот…
— Так! – возвестил он.
— Нет! – отрезала я.
— Что нет?
— Всё – нет!
— Кириана! – взвыл Йохан Ван дер Караман. — Правила.
Он сел передо мной, а я оторвала кусочек булки, свежей и душистой. Встретилась с ним взглядом.
— Ты перестанешь на меня орать! – выдала я, устраиваясь удобнее.
— А ты перестанешь творить неведомо что? – взвился гад мой.
— Твои люди не были бы готовы к зиме, к весне, лету, падению небес им на голову, со всеми находящимися или отсутствующими там богами! И не смей орать на меня из-за этого, понятно? Это не я сделала – это мир! Твой мир сделал, который вы довели, умники-маги!
— Я не хотел орать, и выходить из себя… это ты меня довела!
— О, какая ужасная, страшная, злая, тёмная ведьма – в костёр меня, в костёр! Сжечь! – разозлилась я.
— Что? – выдавил Йохан и даже не знаю, словно побледнел, содрогнулся, уставился так… меня пробрало до костей.
— Ничего, – буркнула я, сжимаясь под его натиском, взглядом ошарашенным. Вот ведь – только что орал и мне было плевать, а тут глянул, словно испугался за меня и мне захотелось пропасть на месте.
— Нет, объяснись, – потребовал Ван дер Уж, и я приготовилась, что полезет ко мне в голову, но он ждал и я вздохнула, оценив это с благодарностью.
— В моём мире ведьму пойманную на служении тьме – сжигают, – ответила я, вспоминая костёр, на который смотрела будучи совсем крошкой.
— Что? – Йохан кажется искренне не понимал. В нём сейчас рос страх. Это же он был? Словно и правда боялся за меня, хотя… но фамильяр же. Фамильяр моей сожжённой за тьму бабки-ведьмы пошёл с ней в огонь. — И ты хочешь вернуться в мир, где тебя за твою тьму могут сжечь? – уточнил тихо так, с надрывом, слово голос потерял.
— Я не собираюсь показывать всем, что я тёмная, да и я не выбирала тьму, это она выбрала меня, – ответила, запив булку чем-то горячим и пряным. — И я могу убрать зиму. Если она так тебе поперёк горла.
— Нет, нет, не смей, – поверить не могла, но я видела перед собой растерянного Йохана Ван дер Карамана. Хотела представить как он носился туда сюда змейкой с ножками, когда думал, что я каменной стану, чтобы не чувствовать это его совершенно обескураживающее беспокойство, но не смогла. — Пусть всё идёт своим чередом.
— Я буду выходить из комнаты и пускать тебя в свою голову, но когда я в спальне и в ванной комнате, не смей лезть ко мне, – проговорила я, чтобы отвлечься.
Он ухмыльнулся, глядя мне в глаза.
— А как же платье тебе зашнуровывать и косы заплетать?
— Это можно делать и здесь! – парировала я. — Чьи это наряды?
Герцог мой слегка нахмурился, потом кажется хотел съесть что-то, но едва потянулся, замер, передумал.
— Моей матери.
— Её нет?
— Она умерла. Заболела.
— Ты не смог ей помочь? – и в нём была эта тяжесть. Такая глубокая. Рана. Сильная. Болело.
— Нет, – ответил Йохан. — Эту хворь нельзя лечить магией. Я пытался.
— Это мир… вы извели его, – я подняла глаза на него, мы сцепились взглядами. И я тонула в этом. Его переливающейся всеми цветами магии. — Он даёт вам, а вы только берёте и берёте, но ничего не даёте взамен. Истощаете его, а он никак не может докричатся до вас. А я слышу его крик, он даёт мне сил, не делясь с вами, потому что он бы всех вас извёл, как паразитов, которые мешают ему дышать, стискивая льдом безразличия и алчности, даже это простое — снег, тишина зимы… но ты не согласен, тебе не вовремя, ты хочешь управлять этим, но не в силах, злишься, своей силой давишь, прижимаешь, а он подчиняется, потому что боится, а дальше… дальше только пустота.