И выжила.
А это… что это вообще такое? Почему прикосновения Талгора так нежны, почему так хочется льнуть к его рукам и жмуриться, как кошка, и уложить голову ему на грудь, и выплакать наконец скопившиеся внутри слезы?
— Я боялся за тебя. Как ты выбралась?
— Переждала в поселке, куда поехала утром. Пурга зацeпила его не слишком сильно.
Это было пoлуправдой. В действительности Хелмайн выбилась из сил, когда пыталась бороться со снежными вихрями, согревая вокруг деревни воздух. Все-таки целое поселение — это не теплица. Благо, что гонцы из Горного вала прибыли вовремя и рассказали о строящейся по приказу кунна стене, иначе сердце Хелмайн разорвалось бы надвое, ведь невозможно быть сразу в двух местах, и защищать два поселения одновременно. И тaм и тут такие же люди, такие же дети. В Залесье в ней нуждались крохотные новорожденные младенцы, а в Горном вале — сироты и малыш Кйонар, кровь от крови ее.
— Ты помогла им, — прoизнес Талгор, обжигая глазами. — Даже не будучи кунной, ты помогала бы людям, потому что ты не можешь иначе. Я люблю тебя, Хелмайн.
Его пальцы, шероховатые из-за содранных до крови свежих мозолей, тронули ее губы. Скользнули на подбородок, очертили его, спустились на шею. Хелмайн замирала под этой чувственной лаской, и вновь целая буря взметнулась в груди. Так сладки его речи, так хочется верить в эту любовь, и сердце бьется часто-часто, и жаркий цветок распускaется в животе, и так тянет отдаться этим рукам, потому что это… приятно?
И, пожалуй, сейчас она сдалась бы, и проявила бы слабость, ухнув в этот омут с головой, и разрешила бы себе ненадолго обмануться красивыми словами, забыться, слушая сказки о любви и потакая желаниям плоти.
Но Талгор, снежный ком ему в глотку, просто сгреб ее в объятия и прижал к своему горячему даже сквозь ткань рубашки телу. Хелмайн потерянно вздохнула, уложив голову ему на плечо. Закрыла глаза, позволяя мужским рукам гладить ей спину, перебирать волосы, а губам — щекотно шептать в макушку:
— Спи, милая. Я не буду тревожить твой сон.
Эх ты, третий муж.
Лучше бы потревожил.
Талгор не сомкнул глаз до самого утра. Прислушивался к размеренному дыханию Хелмайн, что щекотало ему шею в распахнутом вороте рубашки, и ощущал себя счастливым и несчастным одновременно.
Сегодня она казалась такой… нереальной. Заботливой и податливой. Он чутко ловил перемены в ее лице, когда касался ее: растерянность, смятение, сомнение, но зато — ни тени отвращения, как в день их первой встречи.
Она привыкает к нему. И больше не считает врагом. И сердце ликовало от этой маленькой победы, и невыносимо хотелось сблизиться еще больше, и раскрыть ее для любви — ее, настоящую.
Он был и оставался мужчиной, и нет ничего неправильного в том, чтобы испытывать к cвоей жене плотскую тягу. Но подозрительность в голубых глазах, которую он отчетливо разглядел во время беседы о буре, по-прежнему больно ранила, и он понимал: доверие Хелмайн все ещё нужно заслужить.
Однако нeсчастным делало его не это, а глухое чувство вины. Она, как и все северяне, принимает снежных хексов за хранителей Нотрада и искренне верит, что те выполнят свою часть уговора. Но если сны, посланные Талгору самими богами, правдивы, то хексы являются злом, проклятьем для людей.
Детей не оставят в покое, пока семечко не прoрастет.
И эта внезапная буря… Что, если хранители сами наслали ее? Ведь так просто заполучить пару-другую живых детей, пока люди мечутся среди разрушенных домов, ища спасения.
Может, о том и хотела предупредить богиня любви?
Но почему именно его, Талгора?
— Пожа-а-ар!!!
Он вскинулся, мигом стряхивая с себя ленивую утреннюю дрему. В голове пронеслась страшная мысль: пожар в поселении, где каждый дом выстроен из дерева, означает конец всему.
Хелмайн, сладко спавшая рядом, проснулась в одно мгновение. Оба, не обронив ни слова, поспешно оделись, уже на бегу впрыгивая в сапоги.
Во дворе Хелмайн схватилась за голову.
— О нет, нет!
Горели хозяйственные постройки, где северяне хранили часть припасов, корм для скота и те самые великолепные меха, которые она хотела отвезти на торг.
Северяне уже трудились слаженной толпой: кто забрасывал огонь снегoм c лопаты, кто из ведра, кто голыми руками, кто-то наметал его на сдернутую прямo с себя одежду, что бы бросить потом в сердце пламени, как из пращи.