Маг запыхтел и зашуршал свитком. Хорошо- о-о. С-с-спокойной ночи.
Утро встретило судорогой в ногах, болью в пояснице и хмурыми взглядами четырех мужчин. То есть прямых взглядов было три. Лицо Бора как обычно было спрятано за густыми зарослями волос. Лихо, да и только, а может, изуродовано чем, вот и прячет лицо. В прочем его безликое молчание было не лучше трех возмущенно-угрюмых ясноликих. В глазах старшего брата еще не остыл страх.
"Ох, ну я и дура! Их у меня всего двое осталось, родных, любимых".
- Степушка-а-а, - я обняла брата, - не сердись, а? - Почувствовав, что он немного расслабился, я мысленно отвесила себе затрещину. Ведь действительно сильно испугался. - Я больше никогда так не буду делать.
Руки брата крепко обняли меня, аж кости затрещали. Уф-ф, простил.
Глеб растеряно развел руками, Бор отвернулся, а маг как-то очень не хорошо прищурился. Ну и ладно.
Пока сворачивали лагерь, я старалась во всю помогать, даже там где помощь была не нужна. Так и неприготовленные харчи, складывала в сумку, подавала Бору свитки и другие пожитки его учителя, а когда последний заговаривал поляну, то стояла позади него, якобы следя, чтоб никто ему не мешал.
Сделав последний пас, он удивленно оглянулся на меня.
- Ну?
- Спасибо за ужин.
Маг молча поднял сумку, пропуская меня вперед на лесную тропу.
Шли весело. Впереди молчаливый Бор, за ним я, полная стыда и мук совести, следом Глеб, замыкали шествие шепчущиеся Степан и колдун. Я, не поднимая головы, просчитывала. Пятая ночь, полнолуние закончилось, теперь ночей двадцать можно спокойно ходить на своих двоих.
- Марика, - Глеб догнал меня и пошел рядом, - Селий нашел стрелы с серебряными наконечниками, а Степан наткнулся ночью на волкодлаков. Ты не уходи больше далеко от нас, не дай боги что. - Помолчав неуклюже, буркнул. - И не задирай Селия, он ведь помогает нам. Без него мы навсегда можем остаться такими.
- Я задираю? - Мое самобичевание как рукой сняло. - Он мне не брат и не отец, его подмастерье тоже. Мы уже несколько месяцев топчем тракты, а он только и делает, что читает мне трактаты, о поведении воспитанных дам.
- Малышка, - Глеб попытался взять меня за руку, но я от него увернулась.
- И не называй меня малышкой, мне уже восемнадцать! Уж лучше я на всю жизнь останусь василиском, нежели смотреть как сейчас вы ему...
- Ах, так! А я не хочу всю жизнь хлопать крыльями, и если придется, то я тебя...
- П-Р-Р-РЕКРАТИТЕ!!!
Медвежий рык заставил нас отступить друг от друга. Я и Глеб растеряно смотрели друг на друга. О, боги! Неужели это действительно на всю жизнь?!
***
Братья на огороде, что за избой окучивают картошку. Пьяный отец сидит на крыльце и тихо плачет. Он только что вернулся от знахаря. Тот, не скрывая скуки, объяснил ему, что его жена обречена. Горячка не отступала уже четвертый день. Мог бы помочь опытный маг, но ни одного нет по близости. Еще дня два и ее мучения закончатся, а нам остается только ждать. Я сижу возле мамы, меняя ей мокрую тряпку на лбу, и надеюсь на чудо. Но никто не торопится ей на помощь, чудес на свете не бывает. Я слышу, как, плачет отец, вижу из окна, как старательно братья работают мотыгами, низко наклонив головы, только плечи их вздрагивают и так хочется плакать, что я еще сильнее закусываю губу. Никому не хочется в десять лет становиться взрослой, но выбора мне никто не оставил. Если все мужчины в семье плачут, то женщины должны их успокоить, а не рыдать вместе с ними. Вот сейчас встану и пойду, принесу мальчишкам воды, а потом обниму отца, пусть знает, что я уже взрослая, а не маленькая капризная дочка. Только глаза жечь перестанет и пойду.
- Уйди, старая! Не видишь, плохо мне?
- Да мне только водички попить, добрый человек, - старуха, похожая на потрепанную ворону горестно вздохнула.
- Вон колодец, иди да пей, воды не жалко.
- Ноги меня уже не носят, спина не держит,- бабка оперлась на не чиненый забор,- помог бы, а?
-Да ты что, издеваешься надо мной?- Отец разъярился, ударил кулаком по крыльцу, но подняться не смог. - Не видишь, пьян я? Горе у меня! Чего пристала к человеку? Ноги ее не носят! Так дома сидела бы!!!
-Человеку? - Старуха сразу как-то сразу выпрямилась. - Так человеком надо и в счастье великом оставаться и в горе глубоком. Ну, ничего, ты не понимаешь, так дети твои уразумеют. И в зверином обличии разум человечий познают, и в людском - их внутренний зверь покоя не даст.