— Вот дед рассказывает, — Федор коснулся руки Дягилева, — так я, убей, никак себе этого представить не могу. Так сказать, вокруг водное пространство — и под ним вдруг находится аэродром… А мы таскали с него подлещиков. Не могу я понять этого. Убей, не могу. — Федор закурил и расстроенно покачал головой.
— Опять же, все — время, Федор, — заговорил мягко и ласково Егор Иваныч, — время закрывает раны земли почище воды, иначе в здешнем колхозе не продохнуть бы от железа мин и снарядов на полях и, к примеру, от тех же траншей и окопов. Целую гибель их туточки нарыли, когда вышибали из района немца и некоторые отряды у нас совершали обходной маневр.
Что говорить! Костями и кровью павших стоит эта земля… — Егор Иваныч замолчал, перебарывая волнение и нахлынувшие воспоминания, подправил веткой огонь в костре.
— Вам снится война? — спросил Дягилев и тотчас же понял бестактность своего вопроса, извинился.
— Да вы не смущайтесь, — сказал Егор Иваныч, — постоянно беспокоит и в снах, и в жизни война, столько ее примет осталось. Федору, внуку, и то она, проклятая, снится. А, Федор? — Федор безнадежно махнул рукой. — То-то и оно, — продолжал Егор Иваныч, — у кого родственники да близкие полегли, кого коснулась беда, тому война будет сниться хоть в третьем поколении. Родители передадут свою боль детям, свои воспоминания о войне, вот они и будут жить вечно.
— Это так, — согласился Дягилев, думая о матери, о непостижимой, на первый взгляд, ее привязанности к отцу, воистину неистощимом упорстве в розыске пропавшего без вести летчика. Думал он и о своих тревожных снах, где рвались снаряды, погибали люди и раз за разом, круг за кругом пролетал горящий самолет его отца.
…Над водохранилищем стоял густой туман, закрывая противоположный берег, но березовая роща, где они сидели у самого ее края, начинала медленно излучать свет и незаметно засияла.
Почти рассвело. Уже звонкие голоса птиц понемногу будили тишину. Восход солнца обозначился тоненькой красной нитью на горизонте. Костер угас.
— Благодать-то какая, — тихо произнес Егор Иваныч, — что значит заживила раны земля, а ведь деревню у стоянки автобуса в войну немцы сожгли дотла вместе с детишками, бабами и стариками…
— Опять ты себе травишь душу, дед, — вздохнул Федор, и по его реакции Дягилев понял, что не один раз уже заходил разговор у Егора Иваныча с внуком. — Мертвых же не воскресить!
— Дело не в мертвых, а в живых, — укорил Егор Иваныч, — ты сам видел, сколько фамилий указано на обелиске. Собрать тех людей сейчас, то уместились бы и на нашей поляне, да не о том речь: об их близких и родных, если такие остались.
— Вы с ними встречались? — не утерпел спросить Дягилев. — И что?
Егор Иваныч сердито взглянул на Федора и отвернулся, рукой ослабил воротник, поднялся и сел рядом с Дягилевым.
— Я ваш вопрос понял, — начал он, — дескать, вот воевал в партизанах и уж совсем непонятно, почему толкует о живых, а сам к ним не идет. Да не был я ни разу в этой деревне! Даже когда отбили у фрицев, не удалось побывать. Не был в деревне — такая досада. Еле оправился от тяжелой раны. Федор все мне говорит, мол, ты представься пойди в сельсовет, так заместо паспорта я не могу принести с собой слова о страшной гибели деревни. На это уж сердца не хватает. Но мне больно видеть, как согбенная старушонка ухаживает за братской могилой.
— Помог бы, да и вся недолга, — с обидой сказал Федор.
— Ишь ты, вся недолга! — осадил его Егор Иваныч. — Ежели хочешь знать, старухи и старики былыми болями живут, и тут я пришел, раскатился: дай-кось помогу. Вся недолга! Ты вот сам раскинь: старуха горюет, печалится, а здесь ты сам-друг с идиотским вопросом — чем могу быть полезен?
Не всякий может подойти к такой старой. Наглец-то, конечно, враз выступит — пожалте бриться. Эх, Федор, не превзошел ты еще быть внимательным, слабо тебя еще жизнь покатала, иначе эта премудрость тебе была бы понятна без всяких разъяснений.
— Правильно ты рассуждаешь, дед, — сказал Федор, — а сам вот хотел искренне помочь и — не подступись. Как же так?
— А вот так! Мы с тобой поглядели и уехали, а старухе здесь жить. И если пришел к обелиску туристом, то помалкивай и не суйся. Не колготись. Иначе отрада появится у тебя на душе: помог, помог! А на самом-то деле своей помощью унизишь и обидишь. Старушонка, верно, не один десяток лет приходит на могилу, скорбит, а ты собрал за пять минут палые листья, выдернул травинки, снял кепку — и уже для себя, в своих глазах поднялся почти вровень с павшими. И это обидней всего…